Допрос проводился в доме господина Требабю, морского профоса в этом порту, где заключен капитан и главный начальник упомянутого пиратского судна, скованный по рукам и ногам двойными кандалами; в присутствии вышеупомянутых королевских комиссаров, в присутствии заместителя адъюнкт-советника, имея присяжным секретарем нижеподписавшегося Жозефа Коркюфа в качестве письмо-водителя. В темнице названный капитан пиратов, мужчина высокого роста, носящий белокурые бороду и парик, клятвенно обещал показывать правду сего тридцатого ноября тысяча шестьсот восемьдесят четвертого года.

* * *

Спрошенный, как законом положено, он отвечает: именуется Тома Трюбле, сеньор де л’Аньеле, дворянин, лет от роду около тридцати четырех, капитан флота его величества короля Франции, уроженец Сен-Мало, пребывающий на лично ему принадлежащем фрегате, именуемом «Горностай», исповедует святую католическую веру.

Его величество король Людовик Великий соизволил пожаловать ему дворянские грамоты в Сен-Жерменском королевском замке в лето тысяча шестьсот семьдесят восьмое, согласно коим названному сеньору де л’Аньеле гербом надлежит иметь червленый щит, обрамленный картушью, в коем три украшенных золотом корабля, идущих с попутным ветром по лазурному морю и золотым ягненком вверху рядом с двумя лилиями; что его величество соизволил также пожаловать его тем чином капитана флота, каковой он и носит.

Спрошенный о том, каким образом дворянин мог оказаться повинным в приписываемых ему деяниях, деяниях позорных как беспримерной жестокостью, так и неповиновением королю, нашему повелителю, стало быть изменнических, Тома Трюбле отвергает это обвинение и утверждает, что изменником не был никогда, называя и провозглашая себя, хотя и верным слугою короля, но Рыцарем Открытого Моря, стало быть, свободным якобы от всякого повиновения.

Двадцать первого сего ноября французского стиля встречен был перед входом в порт Тортуги около пяти часов пополудни королевским судном типа очень маленького легкого фрегата или разведочного корвета; каковое судно, не дав никаких разъяснений, потребовало, чтобы он, Тома-Ягненок, сдался, и в подтверждение упомянутого требования подняло и водрузило королевский флаг. На что он, Тома-Ягненок, невзирая на бесспорное свое превосходство в силе по сравнению с упомянутым королевским судном, отверг все настояния своих сотоварищей, которые хотели, — возмутившись столь неучтивым обращением, — оказать сопротивление и вступить в бой, и добровольно повиновался, спустив, как ему приказано было, флаг свой перед флагом королевским — и все это единственно из уважения и почтения к его величеству.

Он всегда и при всех обстоятельствах, как и в настоящем случае, проявлял величайшую покорность и глубочайшее уважение к королю Франции, которого будто бы любит горячей любовью и боготворит.

Спрошенный о том, какие мог бы он привести доказательства этой покорности, когда как все до едина знают прекрасно, что, напротив, обвиняемый, а вместе с ним и его преступные товарищи продолжали каперствовать, пиратствовать и крейсировать на море после эдиктов короля точно так же, как и до них.

Он отвечает, что последний его поступок, упомянутый выше, достаточно ясно и вразумительно говорит за себя, когда он, Тома-Ягненок, сдался по-хорошему, без единого выстрела, такому сопливому мокрохвосту, как это так называемый корабль, именуемый «Астрея», лишь только тот поднял королевский флаг.

Судно его введено было в этот порт командиром вышепоименованного корабля «Астрея», на каковое судно сам он был переведен пленником, двадцать первого числа сего месяца.

И сейчас же после спуска флага он сам лично отдал приказание своим людям сложить оружие и не восставать ни против короля, ни против королевских приказов, будь они даже несправедливыми. Что к тому же на сей предмет доказательством служит рапорт командира «Астреи», приложенный к делу.