— Э! — сказала она… — Я, кажется, надоела вам своей глупой болтовней?..

Жан-Франсуа Фельз продолжал писать. Он ничего не ответил.

— Да, — продолжала маркиза Иорисака, — я говорила, сама не слушая своих слов… Женщины иногда бывают очень неразумны.

Она дотронулась до кото.

— А все — это старая-старая музыка мне затуманила голову… Не надо никому об этом говорить — никому, правда?.. Потому что ведь это стыдно — болтать такие глупости…

Фельз продолжал молча писать.

— Вы никому не расскажете, я знаю… Вашему другу — м-сс Гоклей — это не понравилось бы… Я думаю, что она стала бы меня презирать. А она такая очаровательная… Я в восторге от нее… И так хотела бы быть похожей на нее!..

Фельз отступил на два шага — и торжествующе кистью указал на холст. Портрет — еще неоконченный — уже жил, жил своей собственной, мощной жизнью. И глаза портрета — глаза крайней Азии, глубокие, таинственные, темные, — устремляли на маркизу Иорисака, восторгавшуюся американкой, свой взгляд, полный странной иронии.

XVII

— Скажите, будет действительно неприлично, если вы приедете на «garden party», которую я хочу дать на моей яхте? — спросила м-сс Гоклей.

— О… чуть-чуть!.. Но мне так хочется на ней быть… — ответила маркиза Иорисака.

И приехала.

Везде — где бы ни останавливалась м-сс Гоклей во время своих скитаний по морям — у нее было в обычае задавать на яхте сенсационное празднество. На борт «Изольды» приглашались, соответственно обстоятельствам, дипломатические корпуса или посольства, иностранные колонии, как европейские, так и американские, и местное высшее общество, если таковое имелось. В Нагасаки японской аристократии мало. Это старинный шогунский город. В нем никогда не было местной аристократии. Это город маленьких людей: лавочников, ремесленников, незначительных горожан. Живущие там европейцы и американцы не знаются с туземной чернью, от которой они отличаются не только расой, но и образованием. Таким образом, на «гарден-парти», устроенной м-сс Гоклей, так как губернатор и комендант арсенала не могли прибыть по причине войны, Японию представляла маркиза Иорисака.

От этого, естественно, на нее было обращено особое внимание.

Верхняя палуба «Изольды», простиравшаяся от фок-мачты до задней мачты и расположенная террасой над салонами, была превращена в настоящий сад, с клумбами, лужайкой и большой беседкой из вишневых деревьев в цвету. Сотня рабочих — тех японских рабочих, из которых каждый стоит полдюжины наших по умению и искусству в работе, трудились целую ночь над этим произведением, созданным, казалось, руками волшебника. Тут была даже зеркальная гладь миниатюрного озера с мрамором, туфом и лотосами по берегам, с плавающими в нем чудовищными азиатскими карпами — рогатыми, бородатыми, косматыми… У кормы яхты на эстраде из газона помещался оркестр и балет: двенадцать гейш в темных платьях, игравших на тамбуринах или на японских гудках — так называемых шамисенах, — и восемь майко, блестящих, как радуги, танцевавших — поодиночке или группами — живописные и очаровательные пляски старой Японии.

На фоне этой изящной выставки национальной грации и элегантности выделялась маркиза Иорисака, в туалете из атласа либерти, отделанного венецианским гипюром, и в огромной шляпе из итальянской соломки, с четырьмя страусовыми перьями.

Приглашенные м-сс Гоклей скоро заполнили этот волшебный сад восторженной и шумной толпой.