— Горлицы! — воскликнула Лена.

— Они принесли тебе подарок, — уточнил Спартак.

На шее у одной из птичек была повязана белая шелковая ленточка, на которой висело кольцо с бриллиантами.

— Я ведь тебе обещал, помнишь?

— Где ты взял столько денег? — в тревоге спросила Лена.

— Не твоего ума дело, — рассмеялся Спартак. — Я еще за него не заплатил. То есть, я хочу сказать, не всю сумму. У меня, слава богу, большой кредит, — пояснил он, пока Лена снимала кольцо с шейки горлицы.

Спартак надел его ей на палец.

— Это тебе в подарок. В один прекрасный день — надеюсь, он не за горами — твой палец украсит и обручальное кольцо.

— Сама не понимаю, зачем я все еще верю такому хвастунишке, как ты, — улыбнулась Лена, любуясь чистым блеском бриллиантов.

Крестины Миранды были обставлены необычайно торжественно. Всю подготовку взяла на себя Одетта, она же выступила в роли крестной матери. В церковь отправился целый кортеж из трех автомобилей. В первом лимузине, в сопровождении графа Сфорцы, ехала сама Одетта, держа на руках новорожденную. Спартак и Лена следовали за ними во второй машине, а старики Рангони заняли место в третьей.

Баптистерий церкви Святого Петрония был украшен белыми розами, величественный обряд крещения растрогал Лену до слез. Внимательно наблюдавшая за ней Одетта заметила брошку в форме розы, приколотую к отвороту ее платья. Не в силах удержаться от улыбки, она обернулась к Спартаку. Он ответил ей многозначительным взглядом.

Окончание церемонии, последовавшего за ней обеда и традиционного обмена любезностями и поздравлениями Лена восприняла как избавление: она была еще слишком слаба после родов и больше всего на свете мечтала укрыться в собственном доме с маленькой Мирандой.

Старики Рангони вернулись в Луго на поезде. Супруги Сфорца остались в Болонье и отправились в отель «Бальони», где у них был заказан номер. Лена, попав наконец домой, поскорее избавилась от элегантного праздничного наряда и взяла дочь на руки, чтобы покормить малышку. Спартак смотрел на Маддалену с бесконечной нежностью и думал, что она стала еще красивее. Восхищаясь хрупким и в то же время словно излучающим внутреннюю силу очарованием представшей перед ним картины, он понял, почему тема материнства вдохновила стольких художников на создание шедевров.

Вдоволь налюбовавшись, Спартак отправился в спальню и вытащил из ящика секретера свой фотоаппарат. По возвращении в кухню он сказал Лене:

— Не двигайся. Я хочу снять тебя с малышкой.

Лена тут же выхватила из кармана халата носовой платок и прикрыла свою обнаженную грудь.

— Это святотатство, Маддалена, — запротестовал Спартак.

— Это моя грудь, и я не намерена выставлять ее на всеобщее обозрение, — наотрез отказалась Лена.

Сделанная Спартаком фотография вошла в семейный альбом: Лена, склонившаяся над кругленькой головкой Миранды, покрытой кружевным чепчиком, и малютка, мирно посасывающая молоко из материнской груди.

Часы в столовой пробили четыре раза.

— О черт, я опаздываю! — с досадой воскликнул Спартак.

— Куда ты собрался? — рассеянно спросила Лена.

— Есть одно дело. Увидимся за ужином.

Он торопливо покинул кухню, спустился в контору, чтобы оставить распоряжения двум работавшим на него служащим, взял список поступивших телефонных звонков, но отвечать на них не стал. Выйдя из дома, Спартак сел на велосипед и уверенно углубился в лабиринт старинных городских переулков.

Остановился он неподалеку от особнячка, выстроенного в начале века в стиле модерн. Над парадным входом красовалась вывеска: «Гостиница «Тритон».