— Вот, это нам послала Сантина. Ей пришлось пойти в дом управляющего. Приехал граф Сфорца, и жена управляющего попросила ее помочь. Но у нас все есть, чтобы пообедать, видишь? — И Тоньино принялся вынимать из свернутой узлом скатерти ложки, стаканы, бутылку вина и каравай теплого ароматного хлеба.

Лена выпрямилась, продолжая судорожно сжимать щетку, и смерила мужа испепеляющим взглядом.

— Ешьте сами. Я уже сыта по горло унижением и обидой. Вы привезли меня сюда как нищенку, чтоб я ела чужой хлеб. Где мои вещи? Где моя посуда? Мои книги, моя постель, моя одежда — где все это? Я здесь никого не знаю. Все на меня пялятся, как на диковинного зверя. Я от стыда света божьего не вижу, мне бы сквозь землю провалиться! — И от отчаяния она зашлась безудержным плачем.

Тоньино подошел ближе, вынул у нее из рук щетку, вытащил из кармана носовой платок и, обняв, вытер ей слезы. Его сердце было переполнено нежностью к этой упрямой и гордой девчонке.

— Сегодня же вечером у тебя все будет. Я написал записку отцу и матери, чтобы они знали, где мы теперь живем. Они и твоих родных предупредят. Я отправил повозку с графским посыльным, он привезет все наши вещи. Здесь живут добрые люди, Лена. У меня есть работа и хорошее жалованье. Ты не пожалеешь, что поехала со мной, обещаю тебе. — Все это он проговорил единым духом, да так ласково, что злость Лены сразу куда-то испарилась.

Она высвободилась из его объятий и вытерла мокрые руки фартуком. Они сели к столу, и Лена поглядела ему прямо в глаза:

— Значит, мы правильно сделали, что уехали из Котиньолы?

— Не хочу, чтобы кто-то вмешивался в нашу жизнь, — ответил Тоньино. — Я поступил так, как подсказывал мне мой внутренний голос, а он меня никогда не подводил. Думаю, нам тут будет хорошо, по крайней мере на первых порах. А там посмотрим.

Лена положила ладонь поверх узловатой, натруженной руки мужа.

— Мне так много надо вам сказать, но у меня голова кругом идет, даже не знаю, с чего начать.

— Речь пойдет о нас двоих или только о тебе? — спросил он.

Рука Лены была теплой, и в груди у Тоньино что-то сладко таяло от ее прикосновения.

— Мне кажется, вы мне не столько муж, сколько добрый друг, лучший из всех, о ком я только могла мечтать. Мы вместе прочли много книг, о многом переговорили. Я ни с кем никогда не была так откровенна, как с вами, даже с матерью. Но между нами так и остался нерешенным самый важный вопрос: то, что касается наших супружеских отношений, — проговорила Лена, с трудом подбирая нужные слова.

— И что же?

— Я бы хотела знать: у вас было много женщин? Но если мой вопрос вам кажется слишком дерзким, можете не отвечать.

Тоньино покраснел до ушей и откашлялся, прежде чем заговорить.

— В первый раз это случилось в Тренто, в восемнадцатом году. Мне тогда еще не было и двадцати. В одном из тех домов, куда ходили все солдаты, — принялся он рассказывать, понизив голос. — Надо было становиться в очередь и платить за комнату с женщиной. Неважно, хороша она или нет. О любви и речь не идет. Но так уж получилось, что эта первая девушка мне понравилась. Я до сих пор ее вспоминаю. Она была добрая, ласковая. Когда я вернулся, чтобы ее отыскать, оказалось, что она уже куда-то уехала. В этом доме девушки часто менялись. Потом меня ранили, и я чуть ли не год промотался по госпиталям. Когда смотрел на себя в зеркало, мне становилось страшно. Я даже плакал, понимая, что ни одна женщина больше не захочет иметь дела со мной. Но когда я попал в госпиталь в Болонье, мне встретилась одна милая медсестра. Она массировала мне щеку, — вот здесь, где осколок гранаты раздробил мне кость, — специальной мазью, снимающей боль.