Теперь голос стал насмешливым и немного разочарованным. В нем слышалась несгибаемая воля. Мэтт поймал себя на мысли, что расслабился. Что бы ни хотела незнакомка, она не была на пике личностного кризиса. Ему стало любопытно.

— Ваше положение не кажется мне критическим. Может, вам стоит обратиться к Энн Ландерс (Псевдоним, придуманный американской журналисткой Рут Кроули, которая совмещала работу медсестры в госпитале и автора колонки советов для «Чикаго сан тайме». После смерти Рут, ее место заняла Эстер Ледерер)?

Она вздохнула:

— Я пытаюсь найти кое-кого.

— Или в полицию.

— Кого я не видела уже… ох, восемнадцать лет.

Мэтт моментально оказался в тупике:

— Как насчет частного детектива?

— Я знаю, где находится этот человек.

— Понятно. Он ваш родственник?

— Вовсе нет.

— Но если вы знаете, где он… она…

— Он.

— Если вы знаете, где он, почему бы вам не связаться с ним самостоятельно?

— Я не знаю, где он живет. А на работе он обычно не доступен.

— Уверен, тот, кто работает вместе с ним, может записать ваше сообщение.

— Не знаю. Вы запишете?

— Я?

— Мне кажется, в вашей работе есть определенные правила, как представляться.

— В принципе, да. Мы используем псевдонимы. Это защищает личную жизнь. Да и основное внимание не должно быть на операторах, так что у нас у всех прозвища, если можно так сказать.

— Какое у вас, молодой человек?

В первый раз Мэтт почувствовал себя разоблаченным. Ему было странно давать свое «рабочее» имя, несмотря на то, что этот несуществующий барьер должен был вот-вот рухнуть. Пластмассовая ручка замерла в неожиданно вспотевшей ладони Мэтта:

— Брат Джон.

Молчание.

— Это ты, Маттиас? — спросил женский голос с ноткой подозрения и удовлетворения, которые атаковали его ум и тело давно забытой тревогой и мгновенно парализовали.

Он не знал, что ответить. От такого голоса невозможно скрыться. Властный старомодный учительский тон, облаченный в безобидный вопрос и обвернутый колючей проволокой.

— Д-да, — признался он против всех правил и против своей воли. Он так долго тренировался не врать, что даже вежливая, общепринятая в их обществе ложь (даже если во благо) замерла на его губах, а правда, заикаясь, прорвалась наружу.

Маттиас. Никто не звал его так уже столько лет…

Ручка оставалась неподвижной. Скрещенные друг с другом спирали на его сумасшедшем лоскутном рисунке истекали красным цветом. Потом ручка сама собой начала писать набор букв, детским, проникающим глубоко в бумагу почерком: «М-а-т-т-и-а-с. Э-н-д-р-ю. Д-е-в-а-й-н. М. Э. Д.» (Инициалы «М.Э.Д.», «M.A.D.», пишутся и читаются так же, как английское слово «mad», которое можно перевести как «сумасшедший»).

— Кто вы? — спросил он.

Это не было против правил. По идее, звонящие должны открываться во время этой психологический игры, уж точно не он, Маттиас, о котором он не думал уже так давно. Когда ему исполнилось четырнадцать, он заставил всех называть его Мэттом.

— Сестра Серафина О'Доннелл, — услышал он в ответ и вздохнул с облегчением, сжав ручку так крепко, что невольно дернувшись, превратил уверенно поставленную точку в закорючку. Из-под стержня вышла тоненькая «О», похожая на невидимую дырку от пули.

— Сестра Суперфина! — сказал он вслух прежде, чем успел опомниться. Так звали ее все дети, это был своего рода комплимент.