— Ну ты даёшь! Знатно шлёпнулся. Совсем молодёжь разучилась по деревьям лазать, — послышался новый мужской голос.

Я повернул голову и увидел хмурое лицо мужичка в засаленной хэбэшной спецовке с мазутными пятнами на груди и рукавах. Пригляделся и прочитал надпись на нашивке: «Транспортный цех № 3». В руках он держал какую-то тряпку, пропахшую соляркой. Я поймал себя на том, что запахи чувствую, как охотничий пес. Вот это да! Будто и не болел ковидом никогда.

Перевёл взгляд за его спину. А вот и дерево, с которого, как тут говорят, я грохнулся. Сбоку копошился паренек возле допотопного «Москвича-400» — рукава закатаны, сам перемазался, чинил прямо на улице.

«Вот откуда этот запах, » — пронеслось в моей голове.

Поблизости от меня на земле валялась разбитая бутылка кефира, из авоськи сочилась белая лужица. Рядом лежала булка хлеба, чуть намокла, но не критично. Я почему-то почувствовал облегчение: хлебушек цел. Нельзя хлеб выбрасывать, так учили нас бабушки. Так считали в СССР.

Вдруг я ощутил, как в районе груди что-то пошевелилось, а затем раздалось жалобное: «Мяу». Опустил взгляд и только сейчас понял, что левой рукой крепко прижимаю рубаху. А за пазухой… Серая усатая морда протиснулась между пуговицами и снова пискнула.

— Тишка! Тишенька! — сквозь толпу прорвалась девочка лет пяти-шести, в синем сарафане и сандаликах на босу ногу. Лицо заплаканное, чумазое, а маленькие кулачки то и дело терли глаза, размазывая грязь по лицу ещё сильнее.

Она остановилась рядом со мной и протянула ручонки. Я вернул ей котёнка. Она прижала его к себе и принялась гладить.

— Спасибо, дядя! Вы его спасли! — проговорила кроха, оторвавшись от серого комочка.

— Пожалуйста, — заторможено отозвался я, соображая, что не так у меня с голосом.

Это что получается? В этом сне я грохнулся с дерева. Полез за котенком? Похоже на то… Хм… Сюрреалистичность всего происходящего никак не желала укладываться в голове. Будем пока считать, что это сон. Второй вариант — что я сбрендил, меня категорически не устраивал. Хотя ни один сумасшедший не считает себя таковым. Но медкомиссию ведь регулярно проходил, анализы, обследования плановые перед полётом, там ни один диагноз не проскочит — успокаивал я себя.

Так… Будем рассуждать логически. На станции произошёл взрыв, и я должен был погибнуть. В этом я уверен почти на сто процентов. Тогда почему я здесь? А-а… Все понятно… Я каким-то чудом выжил и нахожусь… в коме? Это всё мое воображение? Если да, тогда это очень детальный глюк.

Резкий, отрывистый гудок прорезал воздух. Не привычный современный вой сирены, а короткий, хрипловатый звук. Я повернул голову и увидел подкатывающую белую «буханку» с красным крестом на боку. Двери со скрипом распахнулись, и оттуда выпрыгнули двое. Медики: мужчина и женщина. Они торопливо зашагали к нам.

— Ну-ка, давай посмотрим, — сказал мужчина в белом халате с завязками на спине, отсвечивающем рыжими пятнами йода на мятой ткани. На голове у него красовался чепчик с красным крестиком.

Женщина-фельдшер тут же присела рядом, доставая деревянный футляр с тонометром.

— Имя? — спросила она, накладывая манжету.

Я замялся, потому что не помнил имени. Нет, свое-то я помнил, но ведь здесь тело другое. Руки без старых шрамов и привычных мозолей. И голос у меня другой. Стало быть, имя тоже другое. Нет?

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот сорок шестой, — неуверенно выдал я и сам удивился.

Откуда всплыл именно этот год — не знаю, но внутри была чёткая уверенность, что ответ правильный.

Фельдшер и врач переглянулись.

— Сотрясение, — констатировал врач, светя мне в глаза фонариком.