— «Вы говорили…», «Вы не предупредили…», «Я не знал…» — Он с силой сплюнул на гравий под ноги Петра. — Перестань ныть, как баба! Твоя работа — не ждать, что тебе всё на блюдечке подадут! Твоя работа — самому выяснять! Думать! Действовать! Проверить всё, узнать все детали! Не получилось одним способом — ищи другой! Лови момент! Дави на слабое место! — Голос его нарастал, превращаясь в рык. Он шагнул вплотную к Петру. — А ты что? Слился при первых же трудностях? Размазня!

Пётр не выдержал. Он резко развернулся к Грачёву, лицо его исказилось от ярости и унижения. Глаза горели. Он зашипел, забыв о субординации, о страхе:

— Послушай… те вы… — Он едва не сорвался на «ты», на откровенное хамство, но в последний момент пересилил себя.

Он сбился, замолчал. Резко провёл рукой по волосам, с силой приглаживая непокорную прядь, будто пытаясь пригладить и свои бушующие эмоции. Вдохнул глубже, сглотнул ком в горле. Продолжил он уже тише и спокойнее, но каждое слово проговаривалось чётко, с расстановкой:

— То, что вы… помогли… с лечением дочки… и похлопотали о моём переводе… не даёт вам права говорить со мной в таком тоне! Я — офицер Советской Армии! — Он выпрямился во весь рост, пытаясь вернуть себе достоинство. — И то, что я сделал сегодня… — голос лейтенанта дрогнул, — этот выпад, эта провокация… это недостойно офицера. Недостойно! И грозит мне репутационными потерями. А вы… вы ещё и недовольны⁈ Да, нашлись на аэродроме молодые дурачки, амбициозные, кто поддакнул мне, кто посмеялся. Но старые, опытные инструктора, те, чьё мнение действительно что-то значит в училище… они всё поняли. И не одобрили. Для меня этот выпад был колоссальным риском! И не только для репутации! Поэтому впредь… я попрошу… — Договорить он не успел.

— Но — но! — грубо, словно окрик на провинившуюся собаку, перебил его Грачёв.

Его холёное лицо побагровело, маленькие глазки сузились до щёлочек, полных звериной злобы. Он посмотрел на Петра исподлобья, всем своим видом излучая угрозу.

— Тише будь, офицер. Не зазнавайся. — Он язвительно подчеркнул звание. — Вспомни кое-что. Я как помог, так могу и… — он сделал красноречивую паузу, медленно подняв руку и сжав её в огромный кулак перед самым лицом Петра, — … всё испортить. Очень. Быстро. И безвозвратно. Ну, ты понял?

Кулак его был в сантиметре от носа лейтенанта. Пётр невольно отпрянул, но не опустил глаз, с ненавистью глядя на Грачёва. Тот медленно разжал кулак, но не убрал руку.

— Я поставил задачу? Поставил. Она должна быть выполнена. Громов должен быть растоптан. Публично. Унижен. А после — выгнан из училища пинком под зад. Только после этого твой долг будет считаться уплаченным. А до той поры… — Грачёв внезапным, неожиданно быстрым для своей грузности движением вцепился в лацкан шинели Петра, резко дёрнув его на себя. Пётр едва не потерял равновесие, но всё же устоял на ногах. — … не смей дерзить мне, потому что ты у меня вот где! — Грачёв ткнул указательным пальцем другой руки себе под горло, туда, где виднелся мятый галстук. Его голос стал шёпотом, но от этого ещё страшнее. — Понял, Петечка? Или нужно доходчивей объяснить?

Он с силой оттолкнул Петра. Тот снова едва удержался на ногах, спина его ударилась о холодный парапет. Со скрываемым отвращением, граничащим с тошнотой, Пётр отстранился, его руки дрожали, когда он поправлял помятое пальто и отряхивал невидимую пыль. Лицо было мертвенно-бледным от сдерживаемой ярости.

— Я помню наши договорённости, Михаил Валерьянович, — проговорил он глухо, глядя не на Грачёва, а куда-то мимо, в темнеющий город.