— До свидания, товарищ капитан, — ответил я, глядя в его удаляющуюся спину.

По дороге в училище я всё размышлял о словах Ершова. «Не лез бы ты никуда, Громов» — звучало как угроза, но в его голосе я не услышал злость. Скорее… усталость? Или даже тревогу. Но о чём? Если он знает что-то об отце, почему не говорит прямо? Или дело не в отце, а во мне?

Ведь Ершов не просто так появился на набережной. Он ждал меня. Значит, следил. Или ему кто-то приказал.

И почему он так уверен, что я во что-то лезу или влезу? Может, просто хочет, чтобы я не совал нос в дела, которые меня не касаются? Например, в расследование. Или знает что-то, о чём я даже не догадываюсь?

В голове крутились эти мысли, пока я шёл по улицам города. Волгоград жил своей жизнью, а я пытался понять, что же на самом деле означала эта встреча на набережной.

После прогулки по городу, я вернулся в расположение училища строго к назначенному сроку. Часовой на КПП проверил мою увольнительную, сверил время и кивком разрешил пройти. В казарме я переоделся в повседневную форму, аккуратно сложил парадный китель, а билеты в театр убрал в конверты, чтобы не помять. Оставалось только вручить их Наталье — как и обещал. Свои билеты я убрал в тумбочку.

Поправив форму перед зеркалом, я мысленно прокрутил планы на оставшийся день. Впереди меня ждала самоподготовка. Нужно доработать конспекты и выделить ряд непонятных моментов.

Ещё сегодня нас ждала очередная тренировка с Гаджиевым, а вечером в клубе училища покажут фильм «Отец солдата». Сходить нужно обязательно, ведь политрук наверняка потребует написать рецензию в стенгазету. В прошлой жизни я смотрел этот фильм — картина сильная, про войну. Но детали давно уже стёрлись из памяти.

Выходило так, что свободное время у меня было только сейчас. Полчаса — не более. Поэтому я решил сходить в санчасть и отдать Наталье билеты, чтобы поскорее закрыть этот вопрос.

Я вышел из казармы, поправив ремень и фуражку. В выходной день территория училища казалась непривычно тихой — большинство курсантов ещё не вернулись с увольнительных. Только дневальные на постах да дежурный по училищу патрулировали дорожки.

К санчасти вела узкая дорожка, обсаженная молодыми деревьями. Здание стояло чуть в стороне от главных построек — одноэтажное, с большими окнами и свежим зелёным козырьком над входом. На двери красовался красный крест, выкрашенный ещё в конце января.

Войдя внутрь, я увидел дежурного, сидевшего за столом у входа с журналом посещений.

— Курсант Громов, — представился я, снимая фуражку. — Разрешите пройти к медсестре Наталье Михайловне?

Дежурный поднял на меня усталые глаза, взял ручку:

— По какому вопросу? — спросил он. — У них скоро обход.

— По личному, товарищ дежурный.

Он хмыкнул, открывая журнал:

— Личное… Здесь у нас личного не бывает. Записывайся: фамилия, время, цель визита.

Я аккуратно вписал в журнал: «Громов С. В., 13:45, передача документов». Дежурный проверил запись и кивнул:

— Проходи. Наталья Михайловна в процедурной должна сейчас быть. Только не задерживайся.

— Есть, — ответил я и направился по знакомому коридору, пахнущему лекарствами и хлорамином.

В коридоре было пусто. Видимо, большинство медиков разошлись по своим делам. Дверь в перевязочную была приоткрыта. Осторожно постучав, я заглянул внутрь.

Наталья сидела за столом, склонившись над медицинскими картами. Луч солнца пробивался сквозь тюль и играл в ее светлых волосах, собранных в аккуратный пучок. На белом халате поблескивал комсомольский значок.

— Наталья Михайловна, — окликнул я её, слегка кашлянув в кулак, чтобы не напугать.

Она подняла голову, и лицо её озарилось улыбкой.