|
Лгала. Нет, не лгала! Это была и правда, и ложь одновременно. Правда, потому что со ответст-вовала действительности. А ложь, потому что ее слова (о чем я уже знал) важны были не их правдой, а тем, что исходили от нее, Лены, – как запах, взгляд. Ее слова были половинчатыми, опошленными соблазном, тревожащими, как бы зависающими в воздухе… Кто, кроме матери, мог бы уловить это осложнение? И пани Кубышка поспешила перевести ее показания на более предметный язык пожи-лой женщины. – Я, господа, день за днем. Год за годом. С утра до вечера. Как белка в колесе. Вы, господа, ме-ня знаете, я терпелива, спокойна, тактична, у меня хорошее воспитание. Но когда терпение лопает-ся… я хватаюсь за что попало. Она помолчала и сказала рассудительно: – Хватаюсь за что попало. Потом не выдержала и выкрикнула, растопырившись: – За что попало! – Золотко, – сказал Леон, она и на него закричала: – За что попало! – За что попало, – сказал Леон, на что она закричала: – Не за что попало! А за что попало! И утихла. Я тоже тихо сидел. – Понятно, – Фукс рассыпался в любезностях. – Совершенно естественно… столько работы, столько хлопот… Нервы! Да, да!.. Ну, это объяснилось… однако сразу потом раздался другой грохот, кажется, из дома, со второго этажа?… – Это я, – отозвалась Лена. – Она, – сообщила пани Манся с безграничным терпением. – Как услышит, что со мной что-нибудь такое случилось, так прибегает и за руки хватает или сама шуму наделает. Чтобы я в себя пришла. И это объяснилось. Лена добавила несколько деталей. Они, мол, как раз вернулись из гостей, она, услышав, как мать грохочет, схватила мужнин ботинок (муж был в ванной) и била им по столу, а потом по чемодану… Все объяснилось, загадки той ночи оседали на сухом песке комментария – это меня не удивило, я был к этому готов, но все-таки трагично, что пережитые нами события сдувает с рук, как мусор, и все это валяется у нас под ногами: иголки, гвозди, молоты, удары и стуки… Я посмотрел на стол и увидел графин на подставке, щеточку для заметания крошек в форме полумесяца, очки Леона (он пользовался ими при чтении) и другие предметы – пассивные, будто испустившие последнее дыхание. И равнодушные. Равнодушие вещей сопровождалось равнодушием людей, уже недоброжелательным, переходя-щим в нетерпимость к нам, которые, мол, морочат им голову. Но я вспомнил кота, и это меня утеши-ло – там, на стене, еще сохранилось немного кошмара, там пасть еще зияла. И я комбинировал не-смотря на то, что два наших грохота бессильно пали на землю, ведь у меня за пазухой был еще один грохот, не такой простой для объяснений, даже злорадный, по-настоящему коварный грохот… Как она справится с тем, что я ломился к ней в дверь? Я спросил Лену… этот шум сверху был в двух сериях, не правда ли?… Одна серия за другой. Я точно знаю, стоял во входных дверях – лгал я – когда началась вторая серия. И во второй раз удары были другие. Пробиться! Пробиться к ней! Вломиться, как ночью я ломился в ее двери! Я перетягивал стру-ну? Что она ответит? Я будто вновь стоял перед ее дверью и колотил в нее… Догадалась она, кто ло-мился в дверь? Почему тогда ни разу об этом не обмолвилась? – Другие удары?… Да-да, через минуту я снова начала стучать… кулаком в раму… Сильно нервничала. Не была уверена, что мама успокоилась. Солгала. От стыда, догадавшись, что это я?… Хорошо, но Людвик… ведь Людвик был с ней, он слышал этот грохот, почему же не открыл дверь? Я спросил: – А пан Людвик был с пани? – Людвик был тогда в ванной. Так, Людвик в ванной, она одна в комнате, я колочу в дверь, она не открывает, – возможно, она догадалась, что это я, возможно, нет, – во всяком случае, она знает, что кто бы ни колотил в дверь, он добивался именно ее. |
