Брайар напрягла слух до предела, но никаких звуков, говорящих о преследовании, не уловила. Тогда она сбавила ход и попробовала как следует отдышаться, мимоходом поглядывая на бесчисленные коробки с фабричными этикетками. Однако самообладание не спешило к ней возвращаться. Она втягивала воздух через фильтры и жадно, с неестественной медлительностью заглатывала, но, сколько ни старалась, все равно не хватало. А маску снимать не стоило, ведь ей предстояло как-то пробраться на улицы, в самую гущу газа. Она зачитывала этикетки на коробках, словно мантру: «Постельное белье. Канифоль. Гвозди, восемь пенни штука. Двухквартовые бутылки, стеклянные».

Сзади вдруг послышались голоса, которые могли принадлежать тем же людям, а могли и совершенно другим.

Перед ней выросла внушительная деревянная дверь со вставками из стекла. Стык с косяком был замазан толстым слоем дегтя. Брайар толкнула дверь плечом, но та не поддалась и даже не скрипнула. Слева находилось окошко, заделанное схожим образом: тонкие листы фанеры пригнали друг к другу и тщательно законопатили все щели.

Справа стоял еще один прилавок. За ним виднелись ступеньки, уходящие вниз, в такие же потемки, прореженные такими же свечами.

Сквозь неясные шорохи и шуршание маски, елозящей по волосам, Брайар ясно расслышала звук шагов. Голоса становились все громче, а ей некуда было бежать и негде прятаться. Можно ринуться навстречу китайцам. Либо сбежать по лестнице, и будь что будет…

— Вниз, — пробормотала она в респиратор. — Что ж, вниз так вниз.

И понеслась по кривым скрипучим ступенькам — то спотыкаясь, то припрыгивая.

10

Вслед за Руди, освещавшим себе путь единственной тусклой свечой, Зик спустился в подвал старой гостиницы рядом с пекарней. Дальше они свернули в туннель с кирпичными стенами, вдоль которых тянулись трубы. Там дорога пошла под уклон — ноги Зика почувствовали это раньше его самого. Казалось, спуск длится не первый час. Наконец мальчик решился спросить:

— А разве нам не наверх? Не на холм?

— Туда мы еще доберемся, — отозвался Руди. — Как я уже упоминал, порой надо забраться пониже, чтобы очутиться повыше:

— Но я думал, в том квартале больше частных домов. Мама говорила, район у них был жилой. И рассказывала кое-что про соседей. А мы ходим по подвалам всяких там гостиниц.

— Мы сейчас не по гостинице расхаживали, — возразил Руди. — Это была церковь.

— Верите ли, снизу их и не различишь, — проворчал Зик. — И вообще, когда можно будет снять маску? Толкуют, где-то под землей есть чистый воздух. Так мне Ректор сказал, он мой друг.

Руди перебил его:

— Тихо! Слышал?

— Что?

Они замерли неподвижно, как статуи. Слева и справа нависали стены, влажные от плесени и грязи. У них над головами располагался световой люк, выходящий прямо на улицу и заделанный стеклянной плиткой; благодаря ему коридор неплохо просматривался, и Зик с изумлением понял, что наступило утро. Такие люки попадались в подземелье не столь уж редко, однако на участках между ними властвовал мрак — темнее всяких чернил. Руди и Зик перебегали от одного островка тьмы к другому, словно каждая тень была безопасной гаванью, где никто не мог их увидеть и ничто им не грозило.

С потолка то и дело срывались капли воды и звучно разбивались о пол. С улицы доносился неясный рокот: вдалеке что-то с шумом двигалось. Но поблизости Зик никаких тревожных звуков не уловил.

— Что я должен услышать? — поинтересовался он.

Глаза Руди сощурились за щитком маски.

— Мне на секунду показалось, что за нами кто-то идет. Маски можно будет снять уже скоро. Сейчас мы…

— Огибаем подножие холма.