С каждым шагом трудности с дыханием делались все заметнее. Он никак не мог отдышаться, а передохнуть тут было негде.

— Помнишь, что я тебе говорил насчет трухляков?

— Помню, — кивнул Зик, хотя Руди стоял к нему спиной и не видел этого.

— Каких бы ужасов тебе про них ни набрехали, — начал хромой, — в жизни они в два раза страшнее. А теперь слушай. — Он обернулся и погрозил мальчишке пальцем. — Бегают эти твари что надо — куда резвее, чем кажется. А еще они кусаются. И если тебя укусят, то укушенное место придется оттяпать, иначе ты труп. Усвоил?

— Не очень… — признался Зик.

— Ну, на усвоение у тебя осталось минуты полторы, потому что, если мы сейчас же отсюда не выберемся, косоглазые черти нас прирежут — ни за грош, от нечего делать. Так что вот тебе правила: не шуми, не отставай, а если нас заметят — рви наверх, как мартышка.

— Наверх?

— Ты меня слышал. Наверх. Трухляки, если раздухарятся, могут и по лестнице влезть, но с трудом и не так чтобы быстро. Если видишь рядом подоконник, пожарную лесенку, да хоть выступ какой-нибудь… не пасуй. Лезь наверх.

В желудке Зика что-то попискивало и плескалась раскаленная лава.

— Что, если мы потеряем друг друга?

— Потеряем так потеряем, и тогда уж каждый за себя, дружок. Сам от этого не в восторге, но такие вот дела. Если меня сцапают, возвращаться за мной не надо. Если сцапают тебя, я тоже не вернусь. Жизнь — штука тяжелая. Только умирать легко.

— А если мы просто разделимся?

— Правило то же самое: лезь наверх. Как вскарабкаешься на крышу, дай о себе знать, и я приду, коли смогу. Поэтому заруби на носу: далеко от меня не отходить. Я не смогу тебя защитить, если ты от всего будешь шарахаться как ошпаренный.

— А я и не думал ни от чего шарахаться, — проворчал Зик.

— Рад слышать, — сказал Руди.

Из коридора вновь донеслись крики; кажется, они приближались. Прислушавшись, мальчик разобрал два или три отдельных голоса, звеневшие от ярости и грозящие немедленным возмездием. На душе у него было тошно, как никогда: только что у него на глазах и при его молчаливом участии умер человек. А он стоял в трех шагах и даже пальцем не пошевелил. Чем больше Зик об этом думал, тем гаже ему становилось. Мысли о городе у него над головой, кишащем мертвяками, тоже не приносили радости.

Но, как ни крути, он уже влип — и по самые уши. Теперь пути назад нет. Пока, по крайней мере. Собственно, у него не было ни малейшего представления, куда его занесло, — и выбраться из города самостоятельно Зик ни за что не сумел бы.

Так что ему ничего не оставалось, как двинуться вслед за Руди, когда дверца с громким чмоканьем отлипла от стены. За ней его взору предстала улица — такая же недружелюбная и безрадостная, как и туннели под ней.

Иезекииль постарался исполнить указания Руди в точности: держался поближе к нему и не поднимал шуму. Ничего сложного в этом не было: на поверхности царила такая всеобъемлющая и тревожная тишина, что нарушать ее совсем не тянуло. Изредка в незримых небесах у них над головами хлопали чьи-то крылья, но тут же уносились прочь, оставляя город наедине с Гнилью, затопившей его по самые крыши. Мальчик в очередной раз задумался, как же все-таки местным птицам удается выжить — как они умудряются дышать этой отравой, словно чистейшим весенним воздухом в майский денек.

Изводить Руди вопросами было сейчас не время.

Так что он хвостиком плелся за своим провожатым, старательно повторяя все его движения. Когда калека прильнул спиной к стене и мелкими шажками двинулся вдоль нее, Зик последовал его примеру. Когда Руди затаил вдруг дыхание и обратился в слух, Зик поступил точно так же.