Это строка из очень популярной песенки, знаешь, наверное?

Говорю, а сама поворачиваю свой не вполне понятный силт на пальце. Только и знала тогда, что это знак братской приязни. Братства Зеркала, понятно. Он такое тоже заметил, но то ли не понял, то ли слишком уж понял, то ли пренебрёг. И продолжает невозмутимо:

— Такое предложение раздражит всех нас и поссорит с нашими коллегами уже всерьёз. Мы лишились погон вместе с наградным огнестрельным оружием, которое могли иметь не одни офицеры-дворяне, но и рядовые, и…

Договорить ему не удалось. Потому что на меня напало примерно то же, что и в случае с Дарумой. Высшая степень учтивого бешенства.

— Я весьма охотно, — говорю, — подарила бы вам взад и ваши револьверы для игры в гусарскую рулетку, и по лишней пятёрке шпаг, и погоны со шнурами, а заодно по петушиному хвосту, чтобы воткнуть и красоваться.

Для того, чтобы произнести эту фразу как следует, мне понадобилось вздохнуть по меньшей мере раз двадцать, На выдохе шли самые отборные выражения из даже не военной — бандитской лексики. А в интонации — не больше эмоций, чем в светской болтовне или квартальном отчете.

Натурально, заело моего приятеля. Побледнел и на этом фоне вспыхнул злым румянцем.

— Ина Та-Эль, вы посмели…

— Я — сейчас, а дядюшка Лон — часом раньше, — отвечаю тем же тоном. — И посмеет немножко погодя. В разговоре со мной он таких выражений не применял, натурально. Просто выдал мне ультиматум в самой изящной своей манере. Или я ваших и наших замиряю — или начинается тотальная подбивка итогов и сведение счетов.

— Только здесь и с нами? Или, может быть…

— До Лэн-Дархана и окрестностей тоже дотянутся, не беспокойтесь, — отвечаю. Уйма намёков о моем самоуправстве.

— И по поводу вашего соучастия, — кивает на мой силт. — Ну хорошо, я созываю общее собрание, и к вечеру мы дадим ответ. Кто идет со стороны хозяев, ваши уже выбрали?

— Нет. Я своей собственной царской волей пойду. Ибо нельзя заставлять своих людей делать то, от чего сам отказываешься.

Вот так прямо и ответила. Мы с ним то и дело тогда сбивались на пословицы. Вечером Тейнрелл явился ко мне домой сам. Плюс двое свидетелей. А жила я тогда близко к правительственной резиденции и в то же время в тихом, «упасаемом» квартале: одноэтажные домики, все в буйной зелени, никакой полиции на виду. Потому что вся она тайная и секретная: любимый район всяких важных шишек.

И говорит он мне с великим почтением и бережением:

— Ина Карди, наши искали вам достойного противника. И выбрали меня.

— Ох, Тэйн. Это из-за моей ругани?

Он лишь головой покачал:

— Нет, в общем. Я тоже отвечаю за всех своих.

А после паузы:

— Ну и просто не хотелось разбивать хорошую пару.

И оба знаем, что мои резкие слова — только чтобы ему оправдаться перед товарищами. Что свой незаконный выбор мы сделали уже тогда, когда решили внутри себя идти со всех возможных козырей. А решили интуитивно с первого моего слова.

— Да будет так, — говорю. — Место и время?

— Завтра в пять утра. С таким лучше долго не тянуть. В одичавшем парке рядом с Замком. От города далековато, но лишних глаз и ушей там не будет: мы это пока можем обеспечить.

Показал мне свой закрытый силт и ушёл. Что мы в особенности в собратьях уважаем — так это в поддавки играть. Или в покер.

А мне вдруг стало страшно. Не двойное — тройное святотатство: первое — что друг, второе — что такой же мастер, третье… Третье — что внутри Братства такое противостояние как раз возможно, и жертва принимается любая, но только если цель того стоит.