Сделала нарочитую паузу.

— Позволь всё-таки спросить. Меня учили, что жажда жизни — самый сильный инстинкт на земле, оттого и считаются априори безумными все самоубийцы. Но если всякое живое существо инстинктивно ненавидит смерть и избегает её, — как заставить сознание решиться умереть? Ведь даже в самый последний миг, когда гибель неизбежна, мы стараемся уклониться от неё. И умираем, лишь когда уже нет сил сопротивляться. И обречены помнить о смерти всю жизнь — в этом есть даже некая сладость и острота.

— Memento mori, говоришь. Недаром это изречение так прижилось на западе. Хотя коренные североамериканцы красного оттенка упирали на иной аспект: их любимое «Сегодня хороший день для смерти» означало в узком смысле возможность умереть со славой, в расширенном — абсолютную и радостную готовность сражаться. Ну да, суицид — ненормальность. Но где границы этому? Христианин, стремящийся в пасть аренному льву, доброволец на фронте, эпидемиолог, что ни год выезжающий «на чуму» — они-то кто?

— Герои и святые.

— Вот именно. Мало того. Человек, совершивший даже очевидное и безусловное самоубийство, показывает этим: в мире имеется нечто куда более ценное, чем жизнь.

— Верно, — ответил Сорди. Про бамбук, лежащий поперёк груди, он вообще забыл. — Но разве мы можем разрушить ту внутреннюю жажду жизни, которая существует в нашем бессознательном? Разве не приведёт это к разрушению?

— Почему — и чего именно? — Карди пожала плечами. — Когда мы избавляемся от сознательного желания жизни — это вовсе не значит, что в непознанной глубине души мы начнём стремиться к гибели. Разве индейцы и святые стремятся к уничтожению? Им просто хочется жить полнее и значительней. И животные тоже — лишь иначе. Не обладая сознанием человека, они желают утвердиться в том состоянии, в котором находятся, ибо не понимают иного.

— Но мы…Возможно, мы стремимся это состояние понять? Наше истинное? Истину о себе?

— Снова ты впадаешь в многоречивость. Но ты прав. Люди сознают своё стремление к жизни, это сознание порождает у них многочисленные размышления и предположения о жизни и смерти. В результате они не воспринимают всё так просто, как оно есть, а воображают или заблуждаются. В награду они получают страхи, тревоги и беспочвенные упования, душераздирающее ожидание конца — или надрывное желание подредактировать близлежащую жизнь. Когда мы избавляемся от подобных вещей и делаемся способны принимать жизнь такой, как она есть, разве не она сама печётся о нас куда лучше, нас самих? Так и иное. Устраняя из поля сознания своё понимание и саму мысль о смерти, фехтовальщик даёт возможность неосознаваемому выйти в область, до того заполненную лишь чепухой. Инстинкт самосохранения отнюдь этим не ущемляется — напротив, выходит из кокона и расправляет крылья. Не будучи обусловлен и отягощён ничем: ни толкованиями, ни рационализацией, — он действует независимо от фантазий, иллюзий, интеллекта и эмоций.

— Это и есть истина о себе самом?

— Истина в том, что ты свободен. Именно это, на самом деле, и делает нас свободными — когда ты превращаешь слова в свою плоть. А теперь крепко стань на этом — и сражайся!

Еще до того, как кончилась фраза, ее тростниковый меч повернулся в руках и ударил по его мечу с такой силой, что вдавил в грудную клетку. Сорди оттеснил оружие, повернув своё собственное таким приёмом, о котором не догадывался ни разу в жизни. Высвободил и нанёс ответный удар — на этот раз громкий звук бамбуковой трещотки поразил его мозг своей остротой.