— Когда скрещиваются два меча, бежать некуда. Хладнокровно двигайся вперед, подобно тому, как лотос невозмутимо цветет среди бушующего пламени, и с силой пронзи само Небо!

— Да, — рассмеялась Кардинена. — Я слышу. Ты слышишь.

Но нет — то было бы преувеличением. Уши его были глухи, уста — немы. Жизнь и смерть казались лишь грязной пеной на поверхности Истины. Сорди чувствовал, как кожа покрывается пупырышками, но не от холодного воздуха и проступившего на коже пота, а от насквозь пробивавшей тело дрожи. Разум его поднялся над жизнью и смертью, но тело пока не поспевало — не достигло гармонии с ним — оно пока не забыло себя.

«Но кто был это оно и это себя», подумал он косноязычную мысль.

Ибо в этом двуедином и безымянном теле, зацепившемся за себя с двух сторон крючками, уже не было мыслей — один восторг слияния. И единое знание, что лилось сплошным кровотоком. Ибо когда не только разум, но каждая пора кожи забывает о поединке, внутри существа не останется ничего, кроме воды и облаков. Вода же сильна и гибка: нет ничего сильнее и гибче воды, говорю я. И говорю еще:

В противоборстве стратегий следуй за противником. Атакуй, когда дух его даёт слабину; ошеломи и напугай, вызови его раздражение — и воспользуйся плодами. Если ритм его нарушился, воспользуйся кратким преимуществом. Навяжи ему свой собственный ритм и лад и резко измени, когда противник поддастся. Кричи во время поединка, чтобы поймать общую музыку и овладеть ею. Но ни в коем случае не кричи, когда замахиваешься длинным мечом: это действие принадлежит лишь тебе одному.

Крайне опрометчивым с твоей стороны будет лелеять мысль о борьбе или победе, напоказ выставлять своё искусство, кичиться знанием приёмов — это погибель для фехтовальщика. Ибо истинный фехтовальщик переймет всё это из твоих рук и души: однако нет стыда в том, чтобы подарить это умение другу.

Ибо как твой меч и твоё мастерство в этот миг — это ты, так и твой соперник, твой друг — это ты, и между вами нет различия.

Удары сыпались градом, но на каждый тотчас находился ответ. Облако, думал он, то принимая удар наперекрест, то уклоняясь. Облако родом из воды, но куда легче и куда послушней принимает любую навязанную извне форму. Отражает её — послушно, как зеркало…

Ибо истинный разум человека должен уподобиться чистому, отполированному зеркалу, дабы никакие пятна, никакие цветы, плавающие в пустоте мироздания, не замутняли его способности отражать и видеть что бы то ни было: действительность или миражи, красоту внешнего обличья или тайну внутреннего состояния противника. Если разум-зеркало затуманен собственными переживаниями, надеждами, страхами, ощущениями и раздумьями, человек перестает ясно чувствовать то, что происходит вокруг него.

А я… я-то как чувствую?

И в тот же миг его — именно его, Сорди, а не кого-то другого — с жутким грохотом ударили по голове и сшибли наземь.

— Не велика беда, — смеялась Кардинена, роняя наземь свой тренировочный меч и поднимая противника. — Нельзя вечно пребывать в царстве белизны — приходится иногда в себя спускаться, хоть ты внутри и грязненек.

— Я осознал себя… — пробормотал Сорди, неохотно утверждаясь на ногах, подобных варёной лапше «соба». — Но чёрт меня задери, если я помню из этого хоть что-то. Уж больно силён был финал в твоём личном авторском исполнении.

— Так и должно быть, чудило. Зато теперь ты можешь взять карху, шпагу, катану, бокэн — и они вмиг заставят тебя вспомнить. И будет это подобно разрубанию весеннего бриза мгновенным высверком молнии.