Наблюдая за ней, Джо едва не подавился смешком. Но Дульси придвинулась поближе, кончик ее хвоста плавно шевелился, зеленые глаза сочувственно округлились в знак женской солидарности. Страсть этой немолодой и плохо одетой тетки проняла ее до самого сердца, она по-родственному понимала эту жажду обладать чудесным золотым нарядом. Глядя на пожилую женщину, Дульси была с ней заодно, на одно мгновение кошка и воровка-домушница соединились в душевном порыве.

— Что это с тобой?

Дульси подскочила и уставилась на кота так, словно совсем забыла о его присутствии.

— Ничего. Все в порядке.

Он встревожено посмотрел на подругу.

— Просто мне грустно видеть ее. Достаточно?

Он удивленно округлил глаза, но ничего не сказал. Они видели, как женщина сложила золотое платье небольшим квадратиком, приподняла свой бесформенный свитер и засунула свернутую вещь в сумочку, висевшую у нее на поясе. Они потрясенно смотрели, как она обыскала ящики комода, вытаскивая колье и браслеты и запихивая их в ту же сумку; туда же пошли золотой зажим для галстука, золотой поясок и крохотная золотая заколка, а два мягких на вид свитера она заткнула себе за пояс. Внезапно она повернулась к окну и пошла прямо на них; кошки отпрянули и прижались к стене. Она подлетела к открытому окну и испустила яростное шипение, словно обезумевший кот, так что у Джо и Дульси шерсть встала дыбом. На кошачьем языке такой звук сопровождает отчаянную атаку идущего на смертный бой. Эта женщина знала кошек. Знала, как выразить самую устрашающую угрозу разъяренной кошки, знала нечто глубинное и сокровенное, что проникало в самую сердцевину кошачьего страха, знала их собственный язык. Они смотрели на нее лишь одно мгновение, а затем спорхнули с крыши обратно на «Мерседес», пробежали вдоль него и пустились наутек в сторону холмов, мимо белого коттеджа, в густые заросли кустов, где никто не смог бы до них добраться.

Съежившись в полумраке под колючими спутанными ветвями, они наблюдали, как тетка с улыбкой покинула дом и незамеченной удалилась вверх по улице с таким довольным видом, словно проглотила канарейку.

Дульси дрожала.

— Она меня ужасно напугала, — сказала она, нервно облизываясь. — Где она такому научилась?

— Где бы это ни было, теперь она вне игры. Как только мы позвоним Харперу и сообщим приметы голубой «Хонды», прости-прощай, воровка-домушница!

Однако Дульси округлила глаза почти испуганно.

— Может, мы… Она же просто старая женщина.

Она умолкла и замялась.

— О чем ты говоришь?

— Будет суд… Как ты думаешь, проявит ли суд к ней снисходительность? Она ведь такая старая.

— Не такая уж она и старая, просто неряха. Да и какая разница? Молодая ли, старая— воровка есть воровка. — Он вперился в подругу желтыми глазами. — Сегодня утром тебя просто раздирало желание прищучить эту тетку. Это тебе всегда неймется обратиться в полицию. «Позвони Харперу, Джо. Изложи капитану факты. Пусть этим займется полиция». Так с чего вдруг такая перемена? Отчего ты сейчас-то размякла?

— Но она так… Ее же не посадят за решетку до конца жизни? Как можно? Оказаться в заточении, когда ты старая, может, и больная…

Джо прищурился.

— Может, нам не стоит сообщать про нее капитану Харперу? По крайней мере, пока.

— Дульси…

— Они не станут держать ее в тюрьме, пока она совсем не одряхлеет? И даже не сможет подняться из кресла – каталки, как те старики из «Каса Капри»?

— Я понятия не имею, что решит суд.