Французов за XVIII век въехало до 50 тысяч человек, да еще 100 тысяч французов осталось в Российской империи после 1812 года. Удивительное дело! Эти французы не убежали в «цивилизованные страны» при малейшей возможности, а остались навсегда в России.

Но и особой колонии русских французов не возникло, остались только фамилии Машеров и Машанов, неопровержимо свидетельствующие о предке–французе.

В разное время и при разных исторических условиях возникали колонии итальянцев (из разных княжеств), норвежцев, датчан, голландцев. Была даже крохотная колония в Петербурге голландцев из городка Фризинхайм. Путь всех этих колоний одинаков — первые два поколения воспринимали себя как иностранцы, временно живущие в России, или в лучшем случае как эмигранты. А потом они становились русскими датчанами и русскими норвежцами, жившими одновременно в двух культурах. это состояние очень точно описал русский голландец Эгберт Эгбертс: «В Голландии ты русский, в России — голландец. Ты находишься во власти двух культур, которые сосуществуют, не сливаясь в единый поток, а подобно двум параллельным течениям сопровождают тебя всю жизнь» [31, с. 202].

Положение русского иностранца не было устойчивым. Два–три, иногда даже одно поколение — и следующие генерации в семье были уже русскими, без всяких оговорок. К рубежу ХХ века барон Врангель и Литке были русскими людьми, часть предков которых когда–то были немцы. И только.

Но, вообще–то, в империи один народ устойчиво держался в положении русских иностранцев — и это как раз русские немцы.

Помимо прибалтийских немцев, в Российской империи были еще и переселенцы на Волгу и на Алтай. Волгодейчи довольно сильно отличались от остзеедойчей — почти что другой народ. Судьба русских немцев при советской власти ужасна — в 1941 году они оказались ответчиками за «зверства немецко–фашистских захватчиков» [32, с. 44–179]. Но весь XIX век русские немцы–колонисты составляли полезнейший для империи и высоко ценимый общественный слой. Жили они большими колониями, со своими церквами, старшинами и пасторами и даже в отношениях с властями не всегда переходили на русский язык — скорее представители властей охотно практиковались в немецком. При этом немецкие колонисты не несли воинской повинности. По сути, положение немецкого колониста было привилегированным.

Русских немцев было много — к началу ХХ века порядка 1,2 миллиона человек. Это одна из причин, по которой им мало угрожала ассимиляция.

Вторая причина в том, что они могли поддерживать связь с Германией — когда и сколько хотели. Граница оставалась открытой, и всякий, кто хотел, мог учиться в германских университетах, поддерживать с Германией любые отношения. Рихман учился в Иене. Паллас и Гмелин выпускали в Германии свои книги. Мой прадед Эдуард Шмидт скупал скот для одной немецкой фирмы, а жену взял из крестьянской семьи Рабе, из–под Гамбурга. Не он один был такой.

НЕМЕЦКИЕ УЧИТЕЛЯ

В создании современной армии Московии в XVII веке огромную роль сыграли служилые иноземцы. До 80% из них были этнические немцы.

Первый в Московии воинский устав — «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки» написал в 1621 году Анисим Михайлов, сын Радишевский, дьяк Пушкарского приказа. Основывался он на «Военной книге» Леонарда Фронспергера.

Интересна репутация у немцев: когда во время восстания 1648 года царь Алексей Михайлович оказался без верных войск, возле дворца выстроился отряд «служивых иноземцев». Немцы пришли с развернутыми знаменами, с барабанным боем, но никаких ни враждебных, ни угрожающих действий не предпринимали (впрочем, и приказа из дворца тоже не было).