Но ведь происходило и обогащение самого русского языка. Упавшие с печки патриоты часто обвиняют влияние иностранцев в искажении и в засорении русского языка. Но поглядите — во французском языке есть слово «пленэр». В немецком заимствовали и «пленэр», и используют свое родное «ландшафт». А в русском кроме родного «вид» прижились и «пленэр», и «Ландшафт». Ну, и кто стал богаче от этого?

Глава 3. «Сила вещей»

Твой ход, как черная зараза

Губил, ничтожил племена …

…………………………………………..

Но се — Восток подъемлет вой!..

Поникни снежной головой,

Смирись, Кавказ: идет Ермолов!

А. с. Пушкин

ЕСТЕСТВЕННОСТЬ

За XVIII–XIX века русский народ (хотя бы в лице отдельных русских людей) усомнился во множестве вещей — от того, что земля плоская и до божественности власти императора. Но этот народ ни разу не усомнился в полной незыблемости империи. Не усомнился и в том, что строить империю — дело разумное, хорошее и полезное. Дело не в том, что русские спорили между собой, и вот к таким выводам пришли. Это вообще не обсуждается! Если бы русские, имперский народ, стали бы спорить об этом, глядишь, у кого–то и появилось бы сомнение.

Но попробуйте отыскать в русской публицистике любого времени хоть малейшую попытку обсуждать имперскую проблему. Ну ладно — газеты, журналы времени того давно пыляттся в архивах и малодоступны. Но возьмите русскую классику XIX — начала ХХ века. Она–то совершенно доступна, и попробуйте найти в ней хотя бы попытку поставить вопрос: а нужна ли империя для России? А есть ли для человека смысл строить империю? Служить империи?

Уверяю вас, ничего подобного вы там не найдете. Публицистов, героев литературных произведений, могут волновать вопросы общественной справедливости, праведности, осмысления происходящего. их могут беспокоить политические вопросы о власти и о собственности, как героев Писарева или Помяловского, либо философские вопросы о смысле деятельности человека, о смысле войны — как Пьера Безухова или героя лермонтовского «Валерика». Действительно, люди убивают друг друга, и вода из горной речки «была тепла, была красна». А в то же время:

А там, вдали, грядой нестройной,

Но вечно гордой и спокойной,

Тянулись горы — и Казбек

Сверкал главой остроконечной.

И с грустью тайной и сердечной

Я думал: «Жалкий человек.

Чего он хочет! … Небо ясно,

Под небом места хватит всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он — зачем?» [34, с. 68].

Но вот вопросов о смысле империи нет. Впечатление такое, что ответ на этот вопрос знают все и навсегда, и — удивительное дело! — за двести лет ни один русский никогда не усомнился в верности ответа.

Ладно бы, махали саблями неискоренимые романтики. Но уж Михаила Юрьевича трудно отнести к их числу, тем более А. С. Пушкина или Л. Н. Толстого. Марлинский упивается актами бойни и смерти, для него они самоценны. У Лермонтова другой взгляд — как ни удивительно, философский:

1

Какие горы, степи и моря

Оружию славян сопротивлялись?

И где веленью русского царя

Измена и вражда не покорялись?

Смирись, черкес! И Запад, и Восток

Быть может, скоро твой разделят рок.