Некому было помочь Крапиве с пленником, каждый занялся своим делом: кто, окунувшись, обмывал коня, кто растянулся на мягком типчаке, кто взялся ставить лагерь. Шатай на свою аэрдын не глядел, хоть и оставался поблизости. И вместе с ней удерживающие княжича узлы не спешил распутывать. Он встал на берегу и стянул с себя пропитанную потом и пылью одежду: сначала порты, затем рубаху. Полдня он шел пешком, слишком спесивый, чтобы заговорить с девицей.

Тело его было худым и поджарым, смуглым, хотя и светлее, чем у соплеменников, и на нем белели многие шрамы. Мягкие сапоги не спасли ног, и те местами были стоптаны в кровь. Шатай поморщился, когда опустил их в воду. А после, ровно ужалил его кто, обернулся и посмотрел аккурат Крапиве в глаза. На миг она захлебнулась этим взглядом: от серых озер веяло прохладой, мурашки побежали по коже. Крапива ахнула. Что же это?! Срам какой! Пялится на молодца, ровно гульня какая! Она поспешила отвернуться, но заметила, что Шатай вопросительно склонил голову. Что, мол, нравлюсь?

О стыде Крапиве все одно предстояло позабыть. Она отвела коня в небольшой залив, отгородившийся ото всех низкорослой степной вишней. Там же отвязала и устроила княжича на траве – получше перины будет! А дальше требовалось сделать то, на что девица нипочем не решилась бы, не стой на кону чья-то жизнь. Только бы матушка не прознала!

Дрожащими пальцами она расстегнула кафтан, хотя куда как проще было срезать остатки одёжи ножом. Дорогие сапоги с Власа сняли еще вечером. Следом девка развязала пояс и, зажмурившись, потянула вниз порты. Но ощупью много не наделаешь, и пришлось, подавив смущенный вздох, продолжить.

Что уж, княжич был красив. Даже изуродованное, его тело не потеряло стати и гибкости. От голода и жажды обозначились ребра. Они тяжело расходились, когда Влас делал сиплый вдох. Травознайка намочила в воде тряпицу и обтерла каменные мышцы, ожог, ею же и оставленный, протянувшийся от бедра через живот, через спину и пустивший росток на лицо. Запекшаяся кровь не желала смываться, грязные раны сочились, кожа вокруг них была красная и горячая. Глубокий разрез на ребрах грозил загноиться. Но всего хуже были те раны, что скрывались от взора. Княжич хрипел, и изо рта у него тянулась вязкая алая дорожка. Поди разбери, губы разбили или все нутро. Оставалось лишь гнать Хозяйку Тени да молиться, чтобы воля к жизни у Власа оказалась сильнее.

А и придушить бы его заместо того, чтобы лечить! И вождя шляхов с ним вместе! Крапива отшвырнула тряпку и уткнулась лицом в колени. Почто Рожаница возложила на ее плечи столько тягот? Неужто потому, что мать травознайка не слушала? Али требы возносила негоже?

– Утащи вас всех к себе Хозяйка Тени! – взвыла она. – Ненавижу!

И сама оторопела от всколыхнувшейся внутри злости: не заметил ли кто, не осудит ли? Но ветви вишни надежно прятали девицу от шляхов. И те, сказать по правде, сами вспыльчивы без меры. Видно, не было у них матери, чуть что велевшей не позорить ее криками. Не приходилось, сцепив зубы, загонять злость глубоко в живот.

Травознайка стиснула кулаки – не время себя жалеть. Надобно лечить княжича, ибо живым он ей нужен куда как больше, чем мертвым.

Трав вокруг росло великое множество. Огненный корень, редкая баяница, просырь, что цвел лишь на болотах, да и то не всем давался. У чудно́го родника посреди Мертвых земель можно было отыскать диковинки, о которых Крапива лишь краем уха слыхала. И стояли они все разом в самом соку, хотя огненный корень собирали в середине лета, а просырь перед заморозками. Выйдет зелье на славу – мертвого подымет!

Крапива развела маленький костер в своем заливчике, выпросила котелок и творила ворожбу. Травы сладко пахли, густой дым курился над снадобьем, а вишня полоскала в воде тяжелые ветви.