Высокая и дородная, Свея больше походила на мужа, чем на бабу. Быть может, потому ее и слушались беспрекословно не только местные, знающие, как тяжела ее длань, но и приезжие, для которых в новинку было, что власть в деревне держала женщина. К Крапиве же Матка была иной раз ласковее, чем родная мать. Принимала у себя травознайку наравне с родной дочерью, угощала лакомствами и, коли уезжала на ярмарку, подарки привозила им с Лассой одинаковые.

Но не нынче. Нынче Матка тяжело ступала и притопывала огромной ступней.

– Ты чего натворила, дуреха?! – налетела она на Крапиву вместо приветствия.

Та вжала голову в плечи. Объясниться бы, рассказать, как было. Да Крапива сызмальства, случись что, не бежала и не давала сдачи, а замирала на месте и упрямо молчала.

– Дуреха, как есть дуреха! – поддакнула Дола. – Еще и рубаху попортила! За что мне такое наказание?

Свея поморщилась, как от надоедливой пчелы, и гаркнула:

– Цыц! Крапива, ты говори! Что случилось?

Девка глянула на Матку исподлобья. Нет, так просто дело не решится, правду из нее выпытают. Вот Ласса! Божилась же мамке не докладывать…

Крапива пожала плечами и вперилась в пол. Свея нависла над нею подобно кряжистому дубу, набрала воздуху в грудь… Дола открывала и закрывала рот: и слово вставить хочется, и Маткин запрет нарушить боязно. Деян и вовсе мялся за порогом. Вроде и при деле, а вроде и мимо проходил. Одна Крапива не испугалась. Ей ли не знать, что Матка ни на нее, ни на Лассу руки нипочем не подымет, и вовсе не потому, что хвороба не позволит.

– Пойдем-ка до меня, – неожиданно мирно сказала Свея. Она не коснулась Крапивы, лишь провела руками над ее плечами – вроде как обняла и ободрила. – По дороге расскажешь.

Все ж таки обида на княжича излилась злыми слезами. Крапива утирала их рукавом, пока никто не увидал, но те все катились.

Выслушав короткий рассказ, Свея покачала головой:

– Беда…

– Ты уж прости меня… Кабы знала, что он той дорогой поедет, заперлась бы в избе до самого вечера!

– Тьфу, дуреха! К чему винишься? – Матка провела ладонью над пшеничными волосами, почти погладила. – Будь на его месте кто иной, я б сама догнала да заломала паскудника! В другом беда…

– В чем же?

Свея остановилась перед общинной избой, где еще вчера шумели и радовались гости. Нынче из нее доносились приглушенные стенами стоны.

– В том, что княжича привезли обратно к нам, а лекарка у нас в деревне одна.

Глава 2

Ох и дурно было княжичу! Он метался по постели, и по лбу его стекали бисеринки холодного пота. Не узнать статного красавца… Волосы взмокли и липли к щекам черными росчерками, густые брови изломила му́ка, глаза запали. Весь он был словно угодивший в капкан зверь, а капканом стало собственное тело.

Крапива и прежде видала, как ее проклятье рисует узоры, но все больше смотрела на запекшиеся и потемневшие раны. Эти же ожоги были свежи, они змеями ползли по некогда белой коже, уродуя ее. И не остановить их, не повернуть вспять. Только малость облегчить боль можно.

Травознайка не решалась приблизиться. И не только потому, что усатый старик, не отходивший от княжича ни на шаг, гнал ее прочь, но еще и потому, что сама робела. Раны княжича были свежи, но и на ее плече синяки не исчезли.

– Куда пошла, ведьма? Чем поить вздумала?!

Дядьку княжича звали Дубравой, а малая дружина уважительно величала его Несмеянычем. Получилось так оттого, что старик со всяким был строг, мог и плетью приложить, и отсыпать на орехи. Но не от злобы, а для порядку. Такого, чтоб невинного наказал, за ним не водилось. А вот за дурную шутку, за то, что уснул в карауле, за то, что весло упустил, – это да. Но имелась у Несмеяныча и слабость.