— Ну а моя лень не оставляла мне никаких шансов на постоянное преуспеяние в этом, — сказал Вольф.

— Тем самым уравновешивая жизнь, — сказал месье Брюль. — Что в этом плохого?

— Это равновесие неустойчиво, — заверил Вольф. — Ускользающее равновесие. Система, все действующие силы в которой равны нулю, подошла бы мне куда лучше.

— Что может быть устойчивей… — начал месье Брюль, потом как-то чудно посмотрел на Вольфа и более ничего не сказал.

— Мое лицемерие лишь преумножилось, — не моргнув глазом продолжал Вольф, — я не был притворщиком, скрывающим свои мысли, лицемерие ограничивалось моей работой. Мне посчастливилось быть одаренным, и я притворялся, что тружусь, хотя на самом деле я превосходил средний уровень без малейших усилий. Но одаренных не любят.

— Вы хотите, чтобы вас любили? — с невинным видом сказал месье Брюль.

Вольф побледнел, и его лицо, казалось, замкнулось.

— Оставим это, — сказал он. — Мы обсуждаем учебу.

— В таком случае поговорим об учебе, — сказал месье Брюль.

— Задавайте мне вопросы, — сказал Вольф, — и я отвечу.

— В каком смысле, — тут же спросил месье Брюль, — вас сформировало ваше обучение? Только прошу, не ограничивайтесь ранним детством. Каков был итог всей этой работы — ибо с вашей стороны налицо и работа, и усидчивость, может быть показная, конечно; однако постоянство привычек не может не подействовать на индивидуума, если оно продолжается достаточно долго.

— Достаточно долго… — повторил Вольф. — Что за голгофа! Шестнадцать лет… шестнадцать лет задом на жестких скамьях, шестнадцать лет чередующихся махинаций и честности. Шестнадцать лет скуки — и что же от них осталось? Разрозненные ничтожные образы… запах новых учебников первого сентября, разрисованные листки конспектов, тошнотворное брюхо рассеченной на практике лягушки, от которого несет формалином, последние дни учебного года, когда вдруг замечаешь, что преподаватели тоже люди, поскольку они хотят поскорее уехать на каникулы, и народу уже меньше. И все эти немыслимые страхи накануне экзаменов, причин которых теперь уже не понять… Постоянство привычек… этим оно и ограничивалось… но знаете ли, месье Брюль, гнусно навязывать детям постоянные привычки — на шестнадцать лет! Время исковеркано, месье Брюль. Истинное время — это не механическое коловращение, подразделенное на совершенно равные часы… истинное время субъективно… его носят в себе… Поднимайтесь-ка каждое утро в семь часов… Ешьте в полдень, ложитесь спать в девять вечера… и никогда у вас не будет вашей, вашей собственной ночи… никогда вы не узнаете, что есть такой миг, когда, словно море, распростертое в паузе между отливом и приливом, смешиваются и растворяются друг в друге ночь и день, образуя отмель лихорадки, наподобие той, другой отмели, что образуют, впадая в океан, реки. У меня украли шестнадцать лет ночи, месье Брюль. В пятом классе меня заставили поверить, что единственная моя цель — перейти в шестой… в последнем мне позарез нужно было хорошо сдать выпускные экзамены… потом диплом… Да, я верил, месье Брюль, что у меня есть цель… а у меня не было ничего… я шел по коридору без конца и без начала на буксире у безмозглых, ведомых другими безмозглыми. Жизнь заворачивают в ослиные шкуры. Как вкладывают в облатку горькие порошки, чтобы легче было их проглотить… но видите ли, месье Брюль, теперь я знаю, что мне понравился бы истинный вкус жизни.

Ничего на это не сказав, месье Брюль потер руки, затем вытянул пальцы и резко щелкнул суставами; как неприятно, подумал Вольф.