Взгляд его маленьких глаз перебегал с одного товарища на другого, будто вопрошая, верят ли они в похвальбу Даниеля.

— Верно, — сказал Даниель. — Но через два часа рассвет, и он подумал, что ему пора вылезать оттуда.

— Вот именно, и он поторопился с этим, — поспешил сказать Гюдбранн. — И вылез с другой стороны. Так, Даниель?

— Так или не так, — ухмыльнулся Даниель. — Все равно я его пришиб.

Синдре зашипел:

— А сейчас ты захлопнешь свою болтливую пасть, Гюдесон.

Даниель пожал плечами, проверил зарядник и взял новую пригоршню патронов. Потом развернулся, вскинул винтовку на плечо, уперся носком сапога в обледенелую стену траншеи и в один прыжок вновь оказался на бруствере окопа.

— Подай мне свою лопату, Гюдбранн.

Даниель взял лопату и встал в полный рост. Его фигура в белой зимней униформе четко вырисовывалась на фоне черного неба и вспышки, которая, словно нимбом, окружила его голову.

«Как ангел», — подумал Гюдбранн.

— Эй ты! Какого черта?! — закричал Эдвард Мускен, командир отделения, человек уравновешенный, что редко повышал голос на «стариков» вроде Даниеля, Синдре или Гюдбранна. Доставалось в основном новичкам, когда те делали ошибки. И его окрикам многие из них были обязаны жизнью. А сейчас Эдвард Мускен смотрел на Даниеля широко раскрытым единственным глазом, который он никогда не закрывал. Даже когда спал — Гюдбранн был этому свидетелем.

— Вернись в укрытие, Гюдесон! — крикнул командир.

Но Даниель только улыбнулся, и через мгновение его уже не было, и какую-то крошечную долю секунды был виден лишь пар его дыхания. Потом вспышка за горизонтом погасла, и снова стало темно.

— Гюдесон! — крикнул Эдвард и полез на бруствер. — Черт!

— Ты его видишь? — спросил Гюдбранн.

— Бежит к колее.

— Зачем этому придурку понадобилась лопата? — спросил Синдре и посмотрел на Гюдбранна.

— Не знаю, — ответил Гюдбранн. — Может, он будет рубить ею колючую проволоку.

— Какого лешего ему рубить колючую проволоку?

— Не знаю. — Гюдбранну не нравился пристальный взгляд Синдре — напоминал ему о другом крестьянском парне, который был здесь прежде. Тот под конец свихнулся, помочился в ботинки в ночь перед дежурством, и потом ему пришлось отрезать на ногах все пальцы. Но зато он теперь дома, в Норвегии, так что, может, он и не был сумасшедшим. Во всяком случае, у него был такой же испытующий взгляд.

— Может, он хочет пробраться на ничейную полосу, — сказал Гюдбранн.

— Что за колючей проволокой, я знаю. Я спрашиваю, что он там забыл.

— Может, он получил по башке гранатой, — сказал Халлгрим Дале, — и от этого сдурел?

Халлгриму Дале, самому молодому в отделении, было всего восемнадцать лет. Никто точно не знал, что заставило его записаться в солдаты. Жажда приключений, считал Гюдбранн. Дале заявлял, что восхищается Гитлером, но на деле ничего не понимал в политике. Даниель склонялся к мысли, что Дале сделал подружке ребеночка и сбежал, чтобы не жениться.

— Если русский жив, то Гюдесон не пройдет и пятидесяти метров, как схлопочет пулю, — сказал Эдвард Мускен.

— Даниель застрелил его, — прошептал Гюдбранн.

— В таком случае Гюдесона застрелит кто-нибудь еще. — Эдвард сунул руку под куртку и выудил из нагрудного кармана тонкую сигарету. — Этой ночью их там полным-полно.

Осторожно держа спичку, он чиркнул ею по сырому коробку.