Теперь — бородка.

Парикмахерскую я нашёл неподалёку, в переулке рядом с вокзалом, — маленькую, старую, с потёртыми креслами и запахом одеколона, мыла и горячих полотенец. Хозяйничал в ней старик — сухонький, седоусый, с прямой, несмотря на годы, спиной и внимательными, выцветшими глазами. Он усадил меня в кресло, накинул простыню, оглядел мою заросшую физиономию профессионально-неодобрительно.

— Подстричься и побриться — дал команду я, устраиваясь поудобнее.

— Запустили себя, товарищ командир, — сказал он с лёгким укором, взбивая пену в чашке. — Бородищу отрастили. Военному человеку не к лицу. Сейчас поправим.

Он работал ловко, споро — намылил, взялся за опасную бритву, повёл ею по щеке уверенно, привычно, как человек, делавший это тысячи раз. Руки у него, несмотря на возраст, не дрожали.

— Хорошо бреете, отец, — сказал я. — Рука твёрдая.

— А как же, — он усмехнулся в усы. — Я, товарищ командир, полвека с бритвой. Господ офицеров брил в своё время. — Он повёл бритвой под подбородком. — Я ведь и сам служил. Ещё ту, германскую, прошёл, всю, от звонка до звонка. Начинал денщиком, закончи фельдфебелем.

— Империалистическую?

— Её, родимую. — Он отёр бритву о полотенце. — Четырнадцатый, пятнадцатый… под Перемышлем был, в Карпатах мёрз. Всё было. — Он покачал головой. — Насмотрелся я, товарищ командир, на войну эту. Врагу не пожелаешь. Молодые вон вы все, бравые, а я гляжу на форму — и вспоминаю. Только у нас погоны были, а у вас вот кубики. Другое время.

— Другое, — согласился я, и что-то кольнуло: старик прошёл ту войну, а я знал про войну, которая ещё впереди и будет во сто крат страшнее. — А не страшно было, отец?

— Страшно, — просто сказал он. — Всем страшно, кто не дурак. Только человек ко всему привыкает, товарищ командир. И к страшному привыкает. Это-то и худо. — Он закончил с подбородком, взялся подравнивать виски, потом сбрызнул меня Шипром. — Ну вот. Другое дело.

Он снял простыню, обмахнул мне шею, поднёс зеркало. Из него смотрел на меня чужой и знакомый разом человек — гладко выбритый, помолодевший, подтянутый молодой командир. Ни следа бороды, ни следа беглого Ивана. Ковалёв. Вылитый Ковалёв с приметами в удостоверении.

— Спасибо, отец, — я расплатился и сунул ему сверх щедро, от души. — Держи.

— Благодарствую, товарищ командир, — старик поклонился с достоинством старого служаки, спрятал деньги. — Дай вам бог. Служите хорошо.

Я поднялся, надел буденовку, оглядел себя ещё раз. Всё. Готов. И, уже у двери, обернулся:

— Отец, а не подскажешь — где тут штаб Перекопской дивизии? Прибыл вот, а города не знаю.

— Перекопской? — старик кивнул. — Как же, знаю, все знают. Это вам, товарищ командир, отсюда прямо, до бульвара, а там налево возьмёте и всё вдоль, мимо собора, квартала три-четыре. Большое такое здание, с флагом, часовой у входа — не пройдёте мимо. Всякий покажет, коли заплутаете.

— Спасибо.

— На здоровье. Служите, — сказал старик мне вслед.

До штаба старик указал дорогу через центр, и я не стал спешить — впервые за много дней у меня было несколько минут, когда за мной никто не гнался, и я потратил их на то, чтобы просто посмотреть город. Одесса оглушила меня после голодной, настороженной Москвы — южная, светлая, размашистая, уже по-весеннему тёплая. Широкие улицы сбегали вниз, к порту, платаны стояли ещё голые, но воздух был мягкий, пах морем, кофе. Пёстрый, говорливый народ тёк по тротуарам, с тем особым одесским говором, что я знал по книжкам и фильмам, — и никто тут не втягивал голову в плечи, не косился через плечо, как в столице.