— Не комментировал их действий, получавших противоречивые оценки?

— Нет, мне известно лишь, что он вместе с ними учился.

Надежды на какую бы то ни было информацию явно не было.

В комнате вновь воцарилось молчание.

В дверь постучали. Появился Фредерик с подносом, на котором стояли бокалы и сосуд с мартини.

— Фредерик, у нас нет времени на коктейль. Я только что вспомнил, что через пять минут мне должны позвонить из нашего офиса в Сан-Франциско, — сказал Деррик Мичэм.

Фредерик, уже начавший опускать поднос на стойку буфета, замер.

Мичэм поднялся и, подойдя к Джилл и Питтману, произнес:

— Не люблю заниматься делами по вечерам. Наверное, поэтому и забыл о звонке. Позвольте проводить вас к выходу. Сожалею, что не смог оказаться вам полезным, но отец был человеком скрытным и редко обсуждал со мной свои личные дела, тем более что Академия Гроллье осталась далеко в прошлом.

Питтман тоже поднялся.

— Еще один, последний вопрос. Не знаете ли вы, почему ваш отец так и не закончил Гроллье?

Мичэм дважды моргнул.

— Он оставил курс, который слушал вместе с «Большими советниками», — добавил Питтман. — А затем и вовсе ушел из Гроллье.

— Я передумал, Фредерик, — произнес Мичэм. — С офисом в Сан-Франциско можно связаться и завтра. Когда позвонят, скажите, что меня нет.

— Хорошо, сэр.

— Дайте нам, пожалуйста, мартини.

— Будет сделано, сэр.

Мичэм уселся, явно ощущая неловкость. Питтман и Джилл тоже опустились в кресла. Фредерик разлил мартини и подошел к каждому с подносом, предлагая при этом на выбор маслины или маринованные луковички.

Питтман с наслаждением отпил глоток в меру охлажденного, прекрасно приготовленного напитка, и неожиданно сообразил, что почти не употреблял спиртного с того момента, когда пять дней назад последовал за Миллгейтом к поместью в Скарсдейле. А ведь до этого поглощал огромное количество алкоголя. Не мог прожить дня и особенно ночи без того, чтобы не напиться. Но тогда он бежал от реальности. Теперь же не мог позволить себе ничего подобного.

Ситуация была несколько напряженной. Никто не произносил ни слова, ожидая ухода Фредерика.

— Чего вы от меня хотите в действительности?

— Мы вам уже сказали — узнать, каково было отношение вашего отца к Гроллье и «Большим советникам».

— Ну, если, как вам известно, отец ушел из Гроллье после первого года и поступил в другую школу, значит, его отношение было амбивалентным.

— Упоминал ли он когда-либо о своих учителях? О Данкане Клайне, например?

Мичэм посмотрел Питтману прямо в глаза и бросил:

— Это не имеет никакого отношения к книге о системе образования.

— Простите, не понял?

— Вы здесь вовсе не потому, что пишете историю Гроллье. — Мичэм порывисто поднялся. — Вы все знаете о Гроллье. Ходите вокруг да около, говорите намеками, но вам все известно.

— Не понимаю.

— Иначе вы не упомянули бы Данкана Клайна.

— Он преподавал политологию в группе, которую оставил ваш отец.

— Данкан Клайн был сексуальным извращенцем.

Потрясенный заявлением Мичэма, Питтман чуть не поперхнулся мартини.

— Извращенцем?

— Вы хотите сказать, что не знали этого?

Казалось, с Мичэма спала броня и он остался совершенно беззащитным.

— Что-то там произошло, это мы знаем, — сказал Питтман. — Настолько необычайное и трагическое, что Джонатан Миллгейт не мог забыть об этом даже на смертном одре.