Миссис Пейдж покачала головой.

— Отец каким-то образом узнал, что я ознакомилась с результатами вскрытия, и, опасаясь обвинений с моей стороны, сообщил, что одно, весьма важное обстоятельство скрыл даже от меня. По его словам, мама тайком взяла в клинике упаковку секонала и чуть ли не всю приняла той памятной ночью. Упаковку с оставшимися таблетками и соответствующей этикеткой обнаружили уже после смерти мамы. В общем, отец хотел представить все дело так, будто это самоубийство.

У Питтмана заныло под ложечкой.

— И вы полагаете, он лгал, — заметила Джилл.

— Мои предположения не играют никакой роли. Только прямые доказательства. Необходимо опровергнуть версию отца. А это невозможно. Я хочу уничтожить его, но не желаю выглядеть в глазах общества сумасшедшей. Мне нужны неопровержимые факты, иначе он просто-напросто продемонстрирует ее историю болезни из психиатрической клиники, а патологоанатом опровергнет мои утверждения. И все дальнейшие обвинения не будут восприниматься всерьез. Я должна иметь хоть один-единственный шанс его уничтожить. Сколько я себя помню, всегда хотела лишь одного: наказать отца за то, что он сотворил с мамой. Но это мне не удалось. И сейчас, когда другие «Большие советники» (она вложила в эти слова все свое презрение) потихоньку вымирают, я очень боюсь, что мой престарелый папенька сойдет в могилу прежде, чем я смогу ему отомстить.

Деннинг поднялся с кресла.

— Кажется, я знаю, как это сделать. Именно потому и пришел сюда.

Миссис Пейдж внимательно на него посмотрела.

— Появилась возможность доказать, что сексуальные пристрастия твоего отца и его друзей оказали отрицательное влияние на их профессиональную деятельность.

— Сексуальные пристрастия?

— Ведь «Большие советники» были гомосексуалистами. Я и вообразить такого не мог до разговора с этими репортерами. Вам не приходит в голову, что?..

Глаза миссис Пейдж округлились.

Из горла вырвался какой-то странный звук, испугавший Питтмана. Ему показалось, что миссис Пейдж задыхается. Но вскоре он понял, что это смех — грудной, полный презрения смех.

— Ты глупец, Брэдфорд. Мчался сюда, чтобы сказать мне такую чушь? Допустим, репортеры сказали правду. Ну и что из этого? Сейчас не сороковые и не пятидесятые, когда ты служил в Госдепартаменте. В наши дни лишь религиозных фанатиков волнует вопрос гомосексуализма. А все знаменитости только и ждут, чтобы объявить себя геями.

— Но дипломаты — это не знаменитости, — с негодованием возразил Деннинг.

— А по-моему, они очень напоминают представителей шоу-бизнеса. Но дело даже не в этом. Репутация теперь не определяется личной жизнью, только общественной деятельностью. Стоит мне обвинить отца и остальных в гомосексуализме, и меня сочтут тупой фанатичкой. Подобного рода обвинение не только нелепо, но и дурно пахнет.

— А что, если сексуальные пристрастия скомпрометировали этих людей в другом смысле? — не сдавался Деннинг. — Ведь в пятидесятых это было бы весьма серьезное обвинение. Что, если они стали объектами шантажа?

— Для кого? Для Советов? Но в этом случае шантаж не возымел должного действия. Мой отец и его коллеги относились к Советскому Союзу более чем жестко. Если кого и подозревать в симпатиях к Советам, так это тебя.

Лицо Деннинга из красного стало багровым.

— Возможно, кому-то обвинение в гомосексуализме и могло бы нанести ущерб, но только не моему отцу.

— Почему?

— Он, если можно так сказать, асексуален. Смолоду не интересовался сексом ни в каких его проявлениях. Мама как-то призналась мне, что они вступили в «супружеские отношения», как она это называла, один-единственный раз — в ночь моего зачатия.