Питтман прошел вместе с ней к лифту. И когда дверь кабины закрылась, испытал некоторое облегчение. Он очень рисковал, потому что врач, находившийся в ту ночь рядом с Миллгейтом, мог узнать его и обратиться в полицию.

Когда они вышли из лифта этажом ниже, морщины на лбу Питтмана разгладились. Здесь никого не было, кроме уборщика в дальнем конце коридора. Истратив последнюю мелочь, он опустил монеты в щель автомата.

— Какой кофе вы предпочитаете? С сахаром? Сливками? Может, без кофеина?

— Честно говоря, мне хотелось бы чаю. — Джилл протянула руку и нажала на нужную кнопку.

Питтман не мог не заметить изящной формы ее руки.

Машина заурчала.

Джилл повернулась к нему и спросила:

— Итак, что вы хотели от меня услышать?

Горячая жидкость полилась в картонный стаканчик.

— Мне надо проверить кое-какую информацию. Был мистер Миллгейт в сознании, когда те люди его забирали?

— Люди? Мягко сказано. Бандиты, так вернее. Особенно доктор, который настаивал на вывозе.

— Мистер Миллгейт возражал?

— Боюсь осложнить вашу жизнь, если отвечу.

— Простите, не понял.

— Я слегка отклонилась от темы и не ответила на ваш первый вопрос. Да, он был в сознании. С другой стороны — и это ответ на второй вопрос — ему не дали возможности выразить протест.

Она отпила из картонного стаканчика.

— Как чай?

— Нормальный. Пахнет кипятком. Больничный автомат. Я к такому привыкла. — У нее была прекрасная улыбка.

— Почему Миллгейт протестовал? Он не хотел, чтобы его перевозили?

— И да, и нет. Той ночью происходило нечто, чего я до сих пор не могу понять.

— Вот как?

— Приехавшие за ним типы заявили, что его следует увезти, так как в вечерних новостях сообщили, в какой он больнице, и теперь сюда могут нагрянуть репортеры.

— Да. Было сообщение о секретном докладе Министерства юстиции, который каким-то образом стал достоянием гласности. Велось расследование деятельности Миллгейта в связи с тайной операцией по закупке ядерного оружия в бывшем Советском Союзе.

— Ядерное оружие? Но для прессы они сказали совсем другое. — Голубые глаза Джилл были настолько светлыми, что казались полупрозрачными.

— Кто они? И что именно было сказано?

— Они сообщили прессе, что больше всего опасаются составителя некрологов ...забыла его имя.

— Питтман. Мэтью Питтман.

— Да-да. Сказали, что Питтман может убить Миллгейта, если тот останется в больнице. Но той ночью они ни словом не упомянули о Питтмане. Их волновало лишь сообщение в новостях о расследовании.

Питтман напрягся.

— Похоже, они сменили свою версию, — добавила Джилл.

— Значит, Миллгейт полагал, что сообщение о расследовании не является достаточно веской причиной для вывоза его из больницы.

— Не совсем так. — Джилл задумчиво тянула из стаканчика чай. — Вообще-то он не отказывался ехать. Точнее, не сопротивлялся. Пребывал в меланхолии. Ему было все равно. «Поступайте, как знаете, — не уставал повторять он. — Не имеет значения. Ничего не имеет значения. Но не забирайте меня сейчас». Больше всего его огорчала поспешность этих людей. «Не сейчас, — умолял он. — Подождите немного».

— Чего именно он просил подождать?

— Прихода священника.

Сердце Питтмана учащенно забилось. Он вспомнил поместье в Скарсдейле и обрывки разговора двух «Больших советников», который слышал, скорчившись на крыше гаража.