— Это я знаю и сам. Но все прочее вдруг изменилось и пришло в хаотическое состояние.

— Повторяю: все дело в том, что ты влюблен. — Пирс встал, налил два бокала бренди, один из которых протянул Эшфорду. Занятый вроде бы только напитком, задумчиво помешивая его в бокале, он говорил: — Мое дело, разумеется, занимает большое место в моей жизни, Эшфорд. Но ты, твои братья и сестры и, конечно, в первую очередь твоя дорогая мать, моя бесценная жена, — это вся моя жизнь. Я все еще живо помню момент, когда я осознал это, и чувства эти органично вошли в мою кровь и плоть навсегда.

Пирс поднял голову и проникновенно посмотрел на сына.

— Это случилось тогда, когда твоя мать приложила мою ладонь к своему животу и сказала, что я стану отцом. Незабываемый момент… Это случилось следом за самой ужасной ночью в моей жизни: ночью твоя мать привезла меня домой после ограбления с пулей, засевшей в плече. Потом она забрала у меня оловянную кружку с деньгами и отвезла по назначению. Ради моего дела она рисковала не только репутацией, но и свободой. Подобно пуле, сразившей меня, вдруг пронзила мысль: еще немного, и я мог бы потерять все — жену, свое будущее и жизнь, которая только зарождалась и о которой должен я был заботиться не меньше, чем о своем деле.

Пирс тяжело сглотнул слюну, взволнованный своими воспоминаниями.

— Знаешь, Эшфорд, в ту ночь я впервые понял, что человек, который любит удивительную женщину и любим ею, имеет приоритет перед неким анонимным рыцарем, взявшимся устанавливать равенство и добиваться справедливости, защищая угнетенных и нуждающихся. И тогда я принял решение — ни разу за все эти годы я не пожалел о нем. Никогда…

Эшфорд, глотая обжигающий напиток, впитывал слова отца.

— Понимаю, та ночь стала для тебя поворотным моментом. Но перед этим… я даже не представляю себе, как ты совсем этим справлялся? Рвался на части?

— Да, с той самой минуты, как встретил твою мать. Я очень страдал. До того, как она вошла в мою жизнь, мною руководили гнев, чувство мести и боль от незаживающих душевных ран. Дафни придала новый смысл моей жизни. Я и не подозревал, что это возможно — заботиться не обо всех, а об одной, о единственной женщине, которая нуждалась во мне, любила меня и кому я отвечал самой нежной любовью. Возник конфликт: моя собственная жизнь — против жизни, которую я обязан посвятить другим. Нечто похожее испытываешь и ты…

— У тебя все было серьезнее, — думал вслух Эшфорд. — Я не испытал жизни в работном доме. Мне не приходилось воровать, чтобы не умереть с голоду. Я никогда не жил в мире, лишенном любви, полном опасностей. Тебе же довелось все это испытать.

— Верно, — согласился Пирс, усаживаясь на диван рядом с сыном. — Ты вырос, окруженный любовью и заботой. В своей жизни ты не испытал такой горечи, как я. Тебе незнакомо было чувство мести — всем и вся. И решение тебе принять намного легче. Дело усложняет лишь одно обстоятельство, то есть я. Но ты не должен так думать, Эшфорд. Если ты полагаешь, что я хотел бы для тебя прежней жизни, то прости, но ты — глупец. Эшфорд поднял на отца изумленные глаза. — Ты удивлен? — спросил Пирс. — И зря. Я вырос бездомным и одиноким, без единого пенни в кармане. А в тот день, когда твоя мать сказала мне, что носит под сердцем дитя, я поклялся, что мои дети никогда не будут страдать от одиночества и голода, что у них всегда будет надежное пристанище и всегда они будут окружены любовью. Мне было уже за тридцать, когда я узнал, что это за бесценный дар — любовь, что она необходима так же, как пища и кров. И что, как ничто другое, она наполняет душу и сердце. Я хотел бы, чтобы это поняли и все мои дети.