— Господи! — выдохнула Марлена и устремилась к полотну без всяких там японских церемоний. Маури поспешил за ней, свинья к кормушке, подумалось мне, очки в золотой оправе бешеной юлой вертелись в сжатых за спиной руках.

— О, боже! — повторила она.

И это все? — думалось мне. Что-то доморощенное, в одном месте не прокрашена блузка, чуть грубовата поверхность желтого кадмия. Все это — мелочи, без труда устраняемые реставрацией, — подчеркивалось преступно безвкусной рамкой, и требовалось существенное усилие воли, чтобы отрешиться от постера моей юности и разглядеть реальную картину передо мной, ловкие беличьи завитки токарного станка и отважные решения старого козла, в ту пору, когда никто, и тем более Пикассо, еще не отваживались проникнуть в эту область несинтетического кубизма. Здесь, в плодах этого станка, среди цилиндров и конусов, проступала прямая и непрерывная линия от Сезанна до Лейбовица.

— Можно? — спросила Марлена.

Она сняла картину со стены и повернула обратной стороной.

— Смотри! — предложила она, и мистер Маури с поклоном пропустил меня вперед, чтобы я изучил потайную бесцветную изнанку, следы от кнопок, отмечавшие его путешествия и выставки, японские иероглифы на подрамнике — насколько я понял, извещавшие о появлении этой картины в «Мицукоси» в 1913 году. И еще я увидел засохшую муху — Сигнальную Диопсиду, я бы и внимания не обратил, если б не провел столько ночей, зарисовывая этих врагов искусства. Едва маленькая тварь вылупилась, как попалась в нити на изнанке Лейбовица, и там умерла, но почему-то никто ее не съел. Эта пустяковая печальная смерть не шла у меня из ума все последующие дни.

— Проблема, — заговорил мистер Маури. — Не хочу продавать ее в Японии. — Он трагически улыбнулся. — Японские люди не очень любят.

— Разумеется.

— Сент-Луис, наверное?

Я не сразу догадался, что за сцена разыгрывается на моих глазах. Маури поручал Марлене продать картину. Я поглядел в ее сторону, а она отвела глаза.

— В первую очередь, — отвечала она, холодная, как лед, — нужно переправить ее в Нью-Йорк.

— Не Фрипорт?

— Ни к чему.

Маури примолк и снова поглядел на картину.

— Хорошо, — сказал он.

Он поклонился. Марлена поклонилась. Я поклонился.

И на этом все, сообразил я. Дело сделано. Будут заполнять документы, понадобится подпись обладателя морального права, но подлинность картины уже все равно что подтверждена. Это я понял вполне.

Думал, мистер Маури захочет еще похвастать своей хитростью, как он набивает цену на мои девять картин, однако ничего подобного не произошло, и через несколько минут мы снова прошли знаменитый «Синий бар» и вышли на улицы Гламурного Города, смешавший с густой толпой. Марлена взяла меня за руку, высоко взмахнула ей и буквально соскользнула вниз по крутым ступенькам к линии Оэдо.

— Что такое? — поинтересовался я, скармливая монеты автоматической кассе.

— Милый, милый, — заворковала она. — Я так счастлива! Я так тебя люблю!

Она обернулась ко мне, задрала подбородок, глаза ее грели, ясные, как лужица воды на лестнице в метро.

— И я тебя.

— Еще бы! — сказала она и мы поцеловались прямо там, перед турникетом, на глазах у контроллера в белых перчатках, чуть в стороне от девиц и взбудораженных «гайдзинов», толкавшихся вокруг, не знавших, с какими мирами они вошли в соприкосновение, а линии этого сюжета, протянувшиеся во все стороны, соединяли нас с Нью-Йорком, Беллингеном и Хью, всегда Хью, сидящий на тротуаре возле промокшей насквозь коляски.