– Слышал… Сказал, что если ветер снесет ее с палубы, то он будет первым, кто бросится в воду, чтобы спасти ее.

– А он ловелас, – улыбнулся полицмейстер. – Я сейчас спущусь к капитану, пусть передадут на берег, чтобы к пристани подошли полицейские. Чайкин не должен улизнуть. Постараемся взять его по-тихому. А ты здесь карауль!

Пароход «Ниагара» прибывал на Сибирскую пристань, крупнейшую из двенадцати: она представляла собой огромный кусок песчаного берега, поделенный на многие отрезки, на которых располагались деревянные здания вперемешку с каменными – все это были склады, а также известнейшие пароходные товарищества Российской империи. На воде, устремившись на глубину прямыми широкими стрелами, стояли дебаркадеры, а вдоль берега растянулись многочисленные конторы пароходных предприятий и судовладельцев. В глубине китайских рядов проглядывал купол армянской церкви, минареты мечети шпилями раздирали клочковатое, выцветшее, словно крашенный холст, небо, а в самом сердце ярмарки возвышался Александро-Невский собор.

Большая часть тех пассажиров, кто намеревался остаться в Нижнем Новгороде, уже вышла из своих кают и со скарбом двинулась по длинным коридорам парохода к выходу, образовав значительное уплотнение, а Чайкин с Кучеровой и девочкой все не появлялись.

На верхнюю палубу, где продолжал дежурить Михайлов, вернулся барон Александр фон Таубе и беспокойно поинтересовался:

– Не выходили?

– В каюте еще, Александр Александрович, глаз с двери не спускаю, – заверил участковый пристав.

– Чего же они тянут-то? Уж не надумали ли дальше ехать? Этого нам еще не хватало! Зови остальных! Подежурю пока.

– Слушаюсь, – негромко пробасил полицейский и заторопился к трапу, с которого спускались остальные пассажиры.

Нижний Новгород жил с размахом и напоминал потревоженный муравейник. С Волги громогласно звучали гудки отправляющихся и прибывающих пароходов. Нижегородская ярмарка начнется через несколько дней, но гостиницы уже переполнены, а сам город – и без того немалый – за последние дни увеличился вдвое и пребывал в предвкушении празднования.

Гурьбой к пристани уже подошли полицейские, ряженные в одежды приказчиков и грузчиков. Наметанному глазу легко было углядеть в спешащих государевых людей – не было у них той услужливости и слащавости, свойственной людям торговли. Шли уверенно, широким шагом и молодцевато, сурово посматривая вокруг, как если бы выискивали среди встречных беглого каторжника.

– Может, что-то почувствовали, вот и сидят? Момента дожидаются? Ждать более уже не станем. Вот что сделаем, – хмуро осмотрев подчиненных, распорядился барон: – ты, Михайлов, зайдешь с той стороны и станешь у иллюминатора, если вдруг они надумают через него уйти, а остальные рядом со мной пока побудьте, мало ли чего может статься… А уж я их потороплю.

Подошли к каюте. Полицмейстер прислушался, пытаясь уловить через закрытую дверь какие-либо звуки. В каюте царила немота. Мимо, не обращая на собравшихся внимания, спешили пассажиры, опасаясь, что судно уйдет раньше, чем они сойдут с парохода.

Капитан «Ниагары», худой сорокалетний шатен в новенькой белоснежной униформе, предлагал барону фон Таубе в помощь своих матросов, но нижегородский полицмейстер, сдержанно отказался, сославшись на то, что для задержания преступников требуются соответствующие навыки, каковых у матросов не имеется. И вот сейчас, стоя перед закрытой дверью, полицмейстер подумал, что погорячился с отказом, и неплохо было бы иметь в качестве прикрытия парочку плечистых матросов.