* * *

Мы побежали на крик. Несомненно, это блажил Зиновьев. Его вопль периодически захлебывался. В чертовой темноте мы сбились с тропинки, что вела к лагерю, и теперь продирались напролом сквозь колючие заросли боярышника. В голове пролетело множество самых мрачных мыслей. Я уже мысленно попрощался с профессором.

Наконец, мы выскочили на полянку. Но то, что там происходило, я никак не ожидал увидеть. Профессор с истошными криками остервенело кромсал лежавшее перед ним тело ходячего. Клинок остро отточенного охотничьего ножа вновь и вновь погружался в мягкие ткани, с мерзким хлюпающим звуком. Искаженное гневом и страхом, лицо профессора стало неузнаваемым. Очки съехали набекрень, глаза горели безумным огнем.

— Док, остановитесь, хватит! Он уже не причинит вам вреда, — я осторожно подошел поближе к Зиновьеву, при этом сохраняя дистанцию. Мало ли что взбредет ему в голову. Человек не в себе.

Но профессор меня будто не слышал. Тогда я решительно подошел к нему вплотную сзади и перехватил руку с ножом. Тот дернулся, хотел было сопротивляться, но в последний момент бессильно обмяк и привалился спиной к моим ногам. Я отшвырнул нож в сторону, взял профессора за плечи и повернул его к себе лицом.

— Я… Я убил его, убил. Я смог… Он хотел сожрать меня, — лепетал профессор, руки его дрожали, а в глазах сверкало безумие.

Тут только я заметил, что руки и лицо профессора покрыты брызгами крови. Не гнилой, не трупной, а самой настоящей.

Внутри меня все похолодело. Я оставил профессора и перевел взгляд на то, что лежало у моих ног. Это был мужчина лет пятидесяти. Тощее окровавленное тело в изодранных лохмотьях распростерто на земле. Широко открытые глаза немигающим взглядом уставились в звездное небо, руки раскинуты в стороны. Мой взгляд зацепился за непонятный знак на запястье убитого. Я придвинулся поближе, чтобы его лучше рассмотреть. Это была татуировка — пятиконечная звезда в круге. Я вздохнул с облегчением.

Наутро с трудом разлепив глаза, я приподнялся и огляделся вокруг. Уже светало, несмелые лучики солнца настойчиво пробивались сквозь почти опустевшие кроны деревьев. Я чувствовал себя разбитым. Бессонные ночи на холодной земле с каждым днем давали о себе знать все сильнее.

Аким суетился «по хозяйству», а Зиновьев, как и несколько часов назад продолжал сидеть у тлеющего костра в неизменной скрюченной позе, обхватив голову руками. Мне стало его жаль. Я уселся рядом и молча похлопал того по плечу. От неожиданности плечи Зиновьева вздрогнули, он повернул ко мне раскрасневшееся лицо, глаза были полны ужаса и страданий.

— Бросьте, Док, вы за всю ночь глаз не сомкнули, а нам скоро в дорогу собираться. Какой теперь из вас ходок? — я попытался немного приободрить профессора.

Но тот лишь отвернулся и проскулил:

— Завидую я вам, Кречет. Вы с такой легкостью относитесь и к жизни, и к смерти…

— А как иначе? — я начинал раздражаться, кисейная барышня нам в дороге совсем некстати, а судя по виду профессора, тот к утру расклеился окончательно. — Основное правило выживания — или ты, или тебя. Тут все просто.

— Я убил человека! — профессор затряс и без того дрожащими руками.

— Не преувеличивайте! Он не заслуживал называться человеком. Это был один из сбежавших апостолов, которого вы приняли за ходячего.

— Но я не хотел, я лишь защищался! — в который раз принялся оправдываться профессор, пытаясь этим успокоить свою бьющуюся в истерике совесть. — Я услышал шорох, обернулся, а он уже подошел ко мне вплотную и что-то бессвязно мычал.