|
Парке немного побаивался за программное обеспечение системы наведения, но, как заметил Грегори, все прошло превосходно.
– Эл, – сказал генерал, – я начинаю думать, что вся наша программа может оказаться успешной.
– Конечно. Почему бы и нет? – кивнул Грегори. Если еще эти ребята из ЦРУ сумеют добыть нам чертежи русского лазера...
«Кардинал» сидел один в маленькой тюремной камере – полтора метра в ширину и два с половиной в длину. С потолка свисала лампочка, в камере была деревянная койка с ведром под ней, но отсутствовало окно, лишь в ржавой железной двери виднелся глазок для охранника. Сквозь толстые бетонные стены не доносилось ни звука. Он не слышал ни шагов надзирателей в коридоре, ни даже грохота транспорта на улице рядом с тюрьмой. У него забрали китель, пояс и начищенные сапоги, заменив их домашними тапочками. Камера находилась в подвале. Это было все, что он знал, судя по сырому воздуху. И холоду.
Но на сердце у него было холоднее, чем в камере. Чудовищность его преступления еще никогда не казалась ему настолько огромной. Полковник Михаил Семенович Филитов, трижды Герой Советского Союза, оказался теперь наедине с изменой. Он представил себе величественную страну, в которой жил, ее необъятные дали и бесконечные просторы, населенные его соотечественниками – русскими. Всю жизнь он отдал народу, служил ему с гордостью, проливая за него кровь, о чем свидетельствовали его шрамы. Он вспомнил тех, с кем ему довелось воевать, их было так много, и в большинстве своем они погибли, сражаясь под его командой с ним рядом. А как они погибли – дерзко проклиная немецкие танки и пушки, сгорая в своих «тридцатьчетверках», но не сдаваясь, отступая лишь тогда, когда не было другого выхода, предпочитая атаковать, даже сознавая свою обреченность. Филитов вспомнил, как вел свои танки в сотнях боев, вспомнил пьянящую радость, которая сопровождала рев дизельных двигателей, вонючие клубы дыма, решимость, которую могла остановить одна смерть и которую он обманул столько раз.
И он предал все это.
Что бы сказали теперь обо мне мои люди? Он уставился на голую стену напротив койки.
Что бы сказал Романов?
Мне кажется, нам обоим нужно выпить, сказал бы он. Один лишь Романов мог быть веселым и серьезным одновременно. Такие мысли, мой капитан, легче обдумывать за водкой или самогоном.
Тебе известно почему? – спросил Михаил Семенович.
Вы так и не сказали нам этого, товарищ капитан. Тогда он ответил. На это потребовалось всего лишь мгновение.
Оба ваших сына и жена. Скажите мне, товарищ капитан, за что мы погибли?
Филитов не знал этого. Даже во время войны он этого не знал. Он был солдатом, а когда враг вторгается в его страну, солдат сражается, чтобы отразить нашествие. И сражаться намного проще, если враг так жесток, как жестоки были немцы...
Мы защищали Советский Союз, ефрейтор.
Вот как? Припоминаю, что действительно сражался за матушку‑Россию, но ведь я сражался за вас, товарищ капитан.
Но...
Солдат сражается за своих товарищей. Я сражался за свою семью. Вы и ваши солдаты были моей единственной семьей. Думаю, что вы тоже защищали свою семью, большую семью – всех нас – и маленькую. Я всегда завидовал вам, товарищ капитан, и гордился тем, что стал членом и той и другой.
Но я убил тебя. Мне не следовало...
У каждого своя судьба, товарищ капитан. Мне было написано на роду умереть под Вязьмой без жены, без детей, но, даже умирая, я оставил семью.
Я отомстил за тебя, Романов. Я взорвал немецкий танк, который убил тебя.
Да, я знаю. Вы отомстили за смерть всех членов своей семьи. Как вы думаете, почему мы так вас любили? Почему мы умирали за вас?
Значит, ты понимаешь? – изумленно спросил Михаил Семенович.
Рабочие и крестьяне, может быть, и не поймут вас, но ваши солдаты – да. |