Далее он следовал процедуре, разработанной почти тридцать лет назад. Фоули осмотрел шесть проявленных кадров с помощью увеличительного стекла, которым пользуются для изучения слайдов, сделанных 35‑миллиметровой камерой. Через несколько секунд он запомнил каждый кадр и начал печатать перевод на своей портативной пишущей машинке. Это была механическая машинка с настолько изношенной лентой, что прочитать что‑нибудь по ней было невозможно никому, даже КГБ. Подобно большинству репортеров, Фоули печатал плохо. Ему то и дело приходилось перебивать допущенные опечатки. Бумага, на которой он печатал, была обработана специальным химическим составом, и пользоваться резинкой он не мог. Фоули понадобилось почти два часа, чтобы напечатать перевод. Закончив работу, он еще раз убедился в том, что ничего не пропустил и не сделал серьезных грамматических ошибок. Убедившись в правильности сделанного им перевода, с трепетом, который так и не сумел побороть за все это время, он смял пленку, положил комочек в металлическую пепельницу, поднес к нему спичку, и единственное доказательство существования «Кардинала» превратилось в пепел. Затем Фоули выкурил сигару, чтобы скрыть характерный запах горелого целлулоида, сложил и сунул в карман листы бумаги с напечатанным на пишущей машинке текстом и пошел по лестнице вверх, в посольский центр связи. Там он набросал невинно выглядящее донесение в почтовый ящик 4108, Государственный департамент, Вашингтон: «В ответ на ваш запрос от 29 декабря сообщаю, что отчет по текущим расходам выслан диппочтой. Фоули». Как пресс‑атташе, ему часто приходилось оплачивать счета за выпивку в барах со своими бывшими коллегами, глядящими на него свысока. Фоули ничуть на них не обижался за это. В результате ему приходилось писать множество финансовых отчетов о мелких расходах и посылать их для оплаты чиновникам в «Туманное болото», как принято именовать американскую столицу. Его немало забавляло то, что братья по перу прямо‑таки из кожи вон лезли, чтобы сделать его прикрытие поубедительнее.

После этого Фоули отправился на поиски дипкурьера посольства. Хотя мало кто знал об этом, этот аспект деятельности посольства США в Москве не менялся с тридцатых годов – здесь всегда находился курьер Госдепартамента, готовый при необходимости выехать с дипломатической почтой в Вашингтон, хотя теперь у него были и другие обязанности. Кроме того, курьер был одним из четырех сотрудников посольства, который знал, в каком правительственном агентстве действительно работает Фоули. Отставной уорент‑офицер, он был награжден Крестом за боевые заслуги и имел четыре медали «Пурпурное сердце» за ранения во время эвакуации пострадавших с поля боя во Вьетнаме. Когда он улыбался, эта улыбка была в точности, как у русских, – она раздвигала его губы, но никогда не отражалась в глазах.

– Ты не хотел бы слетать домой сегодня вечером? – спросил Фоули.

Глаза курьера вспыхнули от радости.

– Лететь в Америку, когда в воскресенье розыгрыш Суперклуба по футболу? Шутишь! Когда зайти к тебе? Часа в четыре?

– Да. – Фоули закрыл дверь и вернулся к себе в кабинет. Курьер позвонил в аэропорт и заказал билет на самолет компании «Бритиш эйруэйз», вылетающий в Хитроу в 17.40.

Разница во времени между Вашингтоном и Москвой фактически гарантировала, что донесения Фоули поступали в Государственный департамент ранним утром. В шесть утра сотрудник ЦРУ вошел в почтовое отделение Государственного департамента, забрал конверты из дюжины почтовых ящиков и поехал в Лэнгли. Он был старшим офицером в Управлении полевых операций, но больше не мог принимать в них участие из‑за ранения, полученного в Будапеште, – уличный хулиган повредил там ему череп, за что разъяренные венгерские полицейские упрятали уголовника на пять лет в тюрьму.