— А у меня какая печать? — не удержался от вопроса Аверьян.

— У тебя царская, — охотно пояснил Ивашка. — Теперя сообча с тобой оскоплять адептов будем, хто к нашему кораблю прибиться захотит!

В станице скопцам жилось трудно. Кроме казаков, у них имелся еще один враг — голод.

Скудные запасы подходили к концу. Повесив на шеи нищенские мешки, женщины мыкались по окрестностям, выпрашивая милостыню. Они уходили из станицы затемно, а возвращались к ночному радению. Приносимая ими пища бережно делилась поровну, съедалась, и все переходили к молению.

Но и на этом испытания не заканчивались. Ивашку в очередной раз предупредили, что казаки-гирьяльцы готовят погром в их избах…

— Уходить отсель надо, — наседали на него скопцы. — Не кончится добром сие. Война разделила людей и обозлила несоизмеримо. Казаки теперь во всех врагов видят.

— Да я бы рад-радешенек увести вас отсель куды подальше, — вздыхая, оправдывался Сафронов. — Токо вот покуда идтить нам некуда — война кругом. Покудова до Оренбурга доберемся, в лапшу изрубают!

После радений скопцы теперь больше не покидали избу Сафронова. Бледный от голода и переживаний Ивашка бродил из угла в угол. Любой звук с улицы, заставлял его нервничать. Глаза кормчего ввалились и лихорадочно блестели.

В эту ночь станицу накрыла сильная буря. За окнами выло, в трубе гудело; казалось, кто-то бродит по двору, и стучит в дверь. Скопцы не спали. Они сгрудились у печи и тихо, вполголоса, напевали грустные мотивы. Сафронов подкладывал в печь полешки и о чем-то сосредоточенно размышлял.

Из сеней послышался топот сапог, дверь распахнулась, и в избу ворвался Савва. Скопцы вскочили со своих мест, а Ивашка поспешил к нему навстречу.

— Оне идут! — выкрикнул Савва посиневшими от холода губами и рухнул на пол.

Сектанты, как отара перепуганных баранов, сбились в кучу, готовясь встретить смерть.

В дверях появился огромный чернобородый казак с нагайкой в руке. Все затаили дыхание, глядя на вошедшего с ужасом.

— Ну, чаво оробели, безбожники? — спросил громко казак, разглядывая скопцов сквозь густые, шапками нависающие над глазами брови. — Мы зла вам не жалаем и чинить таковова не станем. Вы ужо и без тово наказаны, сами себя искалечив. Но вот зрить вас и терпеть радом не хотим! — подчеркнул он внушительно. — Щас собирайтеся и выметайтеся. На дворе — сани. На них и полезайте!

— И што? — спросил Ивашка, протискиваясь вперед. — До утра обождать невтерпеж было? Вы сами-то зрите, эдака погода на дворе? Да в такую пургу хозяин собаку на улицу не выгонит.

— А ты мне на жалость-то не дави, — грозно сдвинул брови к переносице казак. — Мы тя уж не единожды упреждали, штоб подобру-поздорову из станицы убиралися. Теперя не взыщите! Живо в путь! Довезем до Саракташа зараз, а тама сами как знаете!

Высказав все, с чем пожаловал, казак вышел из избы, оставив скопцов наедине со своими страхами и сомнениями.

— Што делать будем, голуби вы мое? — обратился Сафронов к своим последователям. — Видать, не отстанут оне от нас, коли уходить воспротивимся?

— Сожгут и нас, и избы, — вздохнул кто-то.