Я вырвала свою руку.

— От кого защитить? - почти крикнула я, - ты соображаешь, что говоришь? От кого? От несчастного этого Феликса? Этого дурака?

Йэн молчал беспомощно. Водил рукой по вырезанным на дереве чьим-то инициалам. Обводил их пальцем. Раз за разом.

— Я не знаю, как тебе объяснить, - сказал он, - понимаешь… это надо пережить, наверное, что ли. Понять по жизни. Не знаю.

Мне надо было заплакать. И я заплакала. И конечно, Йэн сразу отреагировал - прижал меня к себе… Только вот я не чувствовала никакого тепла. Уже не чувствовала. Я молча и старательно высвободилась из его объятий.

— Крис, - сказал он тихо. Так, как будто очень жалел меня.

Он хороший. Очень хороший, подумала я. Только вот есть и другое что-то. И это другое - Феликс во дворе с чемоданом, бледный, и белая повязка на тыльной стороне кисти. И через это - другое - я уже не смогу перешагнуть и забыть. Просто так взять и забыть.

И так ведь будет всегда, подумала я. Это не один такой случай. Это вся жизнь моего будущего мужа. Это я всегда должна буду думать, что ему можно сказать, что - нельзя. И всегда будет он - отдельно, и все остальные, нормальные люди, девчонки, коллеги, пациенты - отдельно. Как будто чертой он от всех остальных отделен. И что там, за чертой, нормальные люди не понимают. И значит, надо выбрать…

Между ним и всеми остальными людьми.

Только я-то ведь нормальный человек. Я люблю его, но я-то самая обыкновенная.

Я не смогу перешагнуть и забыть.

— Извини, - выдавила я. Он, видимо, понял меня, потому что продолжал стоять все так же неподвижно, ковыряя пальцем зарубину в дереве и молча ждать… Чего ждать - приговора?

На миг мне стало его жалко. Но уже сломалось что-то внутри. Уже никогда не будет по-прежнему. Никогда.

Чужой. Хороший, сильный, умный человек. Настоящий христианин. Жертвенный и честный. Чужой.

Он не хотел мне верить.

— Крис, - сказал он, - пойми…

— Я все понимаю, - тихо сказала я. Сделала шаг назад.

— Крис, но ведь ты должна была знать раньше… ты же знала, кто я. Какая у меня профессия. Ты знала, что я воевал. Я же ничего не скрывал от тебя.

— Наверное, я была глупая дура. Да. И не понимала.

— Крис, там, в горах… я убивал. Ты знаешь, война - это очень грязная вещь… Я расстреливал… пленных. Без оружия, связанных. Их просто девать было некуда, мы сами в окружении были… Ты думаешь, война - это очень красиво, благородно, как показывают по видеону. Нет. Это гадость, Крис, это мерзость. Я… никогда не хотел тебе говорить. Я один раз убил… там ребенок был, ему лет пять, наверное, было. Шерг. Он меня увидел и хотел закричать, но я успел выстрелить. Если бы он закричал… я там один был, и впереди позиции шергов. Меня бы даже не убили, Крис. Вернее, не сразу бы убили. Мы находили наших потом… кто попал в плен. Понимаешь, они отрезали все, что можно… носы там, уши, руки, ноги… все.

— Я понимаю, - собственный голос казался мне чужим, - я понимаю. Но у нас здесь не война.

— Война, Крис. Только невидимая, незаметная. Другая война.

Я кивнула. Может быть, даже он прав. Мне совершенно не хотелось спорить. Да, наверное, он во всем прав. И наверное, будь я на его месте, тоже могла бы убить ребенка. Или пленного. Только я не хочу быть на его месте. И вообще не хочу. Даже думать обо всем этом не хочу. Потому что противно. Мерзко.

И нельзя отвечать злом на зло, иначе превратишься в подобие собственного врага.