– Так ты собираешься сказать, зачем позвала меня? – спросил он ослабевшим голосом.

Нэнси удовлетворенно улыбнулась. Шон в нее влюблен, ей этого вполне достаточно. Все происходит, как она задумала.

– Кто-то пользуется бидонами с оливками, которые отправляют в Америку со складов дона Антонио Персико.

Он с сомнением смотрел на нее.

– И я должен тебе поверить?

– Твое дело.

– Как ты об этом узнала?

Нэнси рассказала ему о том, что видел Альфредо Пеннизи.

– Вито Витанца, крестник дона Антонио Персико, – руководитель операции, участвуют еще два человека. Один из них на службе у Мими Скалиа. Это Микеле Санса.

– Ты знаешь, что прячут в крышках бидонов?

– Откровенно говоря, нет, хотя совсем не трудно догадаться.

– Ты такая умница. Семья тебе признательна.

– Ты и сам бы до этого докопался. Просто потерял бы больше времени.

– Заслуга твоя. Я не понимаю только, почему Мими Скалиа объявил войну дону Персико, который считает его своим другом.

Нэнси подумала, что она-то знает причину. Она помнила, как несколько лет назад позвонила Хосе, чтобы заступиться за отца Альфредо, и дон Мими получил из Нью-Йорка приказ, который тут же исполнил, но, видно, обида застряла в нем, как заноза. При первом же случае он по-своему отыгрался, объединившись, вероятно, с соперничающей семьей. Она сказала об этом Шону.

– Возможно, – решил он, – но когда поводов нет, их находят. Стимул всегда один и тот же – деньги или власть. Все остальное – столь дорогие тебе тысячелетние наслоения культуры, – отплатил он ей за проповедь.

На следующий день Микеле Санса был найден мертвым у дверей особняка дона Мими Скалиа, а Вито Витанца убит в собственной постели. Он перешел из сна прямо в небытие. Убийца оказался милосерден. Сам дон Мими бесследно исчез.

Глава 6

– Вито я крестил, еще ребенком взял к себе в дом. Он сиротой остался, ни отца, ни матери. Растил его как собственного сына.

Слезы блестели на глазах дона Антонио Персико, на лице застыло выражение глубокой скорби. Дом старика одновременно посетили предательство и смерть. Дон Антонио замолчал, помешивая кофе в чашечке тончайшего фарфора серебряной ложечкой, совершенно незаметной в его огромной руке. Слезы катились по щекам синьора Персико. Он с облегчением, словно лекарство, выпил кофе и откинулся на жесткую спинку старинного диванчика, обитого красным бархатом.

Шон сидел напротив дона Антонио в таком же бархатном кресле, с серьезным видом слушал старика и думал о Нэнси.

– Вито был мне как сын, – повторил Антонио. – Я ему пока доверил торговлю маслинами, чтобы он пригляделся к делу. Но потом я собирался объявить парня своим наследником. Я доверял Вито безгранично! Видел бы ты, с каким мужественным спокойствием сознался он в предательстве!

И старик добавил, сопровождая свои слова несколько театральными жестами:

– Собственными ушами слышал я его признание! Собственными глазами видел я, как он каялся! Но скажи, ирландец, что я мог сделать?

– Одну-единственную вещь, – ответил Шон, – и вы ее сделали.

– А ведь он был мне сыном, – вновь произнес дон Антонио, вытирая слезы огромным белым носовым платком.

Потом старик трубно высморкался и вроде бы успокоился.

Шон кивал головой, стараясь придать своему лицу выражение внимательного сочувствия.