– Что-то я не понял…

– Ну, про декорации понятно. Горы, палатки, спальники, рюкзаки, молотки. Природа. Тяжелая физическая работа – она ведь только для тебя и, может, для твоих аспирантов, немножечко умственная тоже, а для других… В таких обстоятельствах человек помимо воли становится грубее, что ли. Во всяком случае, не очень следит за хорошими манерами. А твои прямо из кожи вон лезут – все по имени-отчеству, да «пожалуйста», да «будьте любезны».

Павел усмехнулся.

– Так это они перед Лимонтьевым выделывались. Начальство как-никак.

– Фомича твоего я еще понимаю, – продолжила Таня, – он из тех, кто любому начальству попу лижет, на том и поднялся, наверное…

Павел вспомнил характеристику, данную Фомичу Лимотьевым, и вставил:

– Это он образ такой создает. В интересах дела.

А так – золотой мужик.

– Может быть. А вот остальных я совсем не пойму. По рожам ведь видно, что в обычной жизни они совсем другие. Заметил, каким поставленным движением этот Рыбин банки с пивом открывал? Будто всю жизнь только баночным «Коффом» отпаивался, а его ведь в наших магазинах не больно-то продают. А Кира? Когда я консервированную спаржу вынула, даже не спросила, что это такое. И джинсы у нее настоящий «супер-райфл», а не польский, как у меня…

– Что ж ты хочешь – как-никак, столичные ребята.

– Не просто столичные… Помнишь, мы мои чеки зимой отоваривали? Примерно такие ребята там и околачивались, купить-продать предлагали.

– Ну ты, мать, даешь! Тебе бы романы Юлиана Семенова писать! – весело отреагировал Павел. Но на сердце неприятно защемило.

– Просто я очень тревожусь за тебя, вот и напридумывала всякой чепухи, – виноватым голосом сказала Таня. – Ты только не сердись на меня, ладно?

– Ладно, – сказал Павел, прижал к себе и поцеловал. – А ты не бери в голову. Мне вообще-то плевать, чем они там занимаются в свободное от экспедиции время. А здесь к ним никаких претензий нет.

До самого прощания в аэропорту Таня уговаривала его не принимать ее болтовню всерьез. Но уж как-то слишком настойчиво уговаривала – видно, его хотела успокоить, а убедить себя в несообразности своих подозрений так и не сумела. В результате и Павла не убедила. Он всю ночь проворочался с боку на бок и в семь утра выписался из гостиницы невыспавшийся и помятый.

В противоположность ему приехавший отвезти его на летное поле капитан Мандрыка был свеж и бодр, всю дорогу потчевал его всякими армейскими прибаутками, лихо промчался на своем «уазике» через КПП и вырулил прямо на поле.

– Пойду машину готовить, груз принимать и всякое такое. Часа на полтора. Завтракал, Митрич?

– Не успел, – признался Павел.

– Вот и я гляжу, что ты не свой какой-то. Вон там барак кирпичный видишь? Дуй туда, там столовка офицерская, приличная вполне, подхарчись маненько.

В столовой было чисто, пусто – только за угловым столиком сидел какой-то толстый человек в камуфляже, в окне гудел кондиционер. Павел прошел через зал к стойке.

– Кушать что будем? – спросила внезапно появившаяся перед ним буфетчица с обвисшими щеками.

Павел взял сметаны, сосисок с горошком, яйцо, лепешку и стакан чаю и понес к ближайшему столику.

– Эй, прапор, ты чего по гражданке вырядился? – услышал он хриплый голос.

Павел удивленно огляделся – в зале не было никого, кроме него и сидящего у входа офицера.