И начал он колоться по-крупному. У комитетчиков глаза на лоб: взяли человека с бросовыми камушками – не было у них резона докапываться, что это за камушки, – а тут такое открылось, такие имена замелькали, что они даже растерялись, стали с начальством согласовывать. Пока согласовывали, тамошние ребята успели зачистку провести. Предупредили кого надо, а подполковника прямо в камере удавили, якобы самоубийство. Касательно же камушков, успел подполковник назвать двоих: Жаппара и Чернова. Почему Чернова – не знаю. Должно быть, как начальника экспедиции, которая камни эти добывала. Жаппар на тот момент был покойник, а Чернов уволился – мы его не держали, строго говоря, он был уже не особенно и нужен. Он, конечно, после смерти Жаппара что-то заподозрил, потому и уволился, но ничего конкретного они бы от него не узнали. Даже если бы они полезли в институт. Там все схвачено железно… В общем, я дал команду и думать забыл. Других забот хватает.

– Да уж, – согласился брюнет.

– И кто мог подумать, что без нас этот болван Клязьмер захочет прогнуться? Киднэппингом, понимаешь, занялся, гангстер доморощенный! Мы еще чемоданы не распаковали, а он тут как тут. О трудовых успехах рапортовать явился. Вернул, дескать, профессора. Вернул! Уволю!

Брюнет поежился. Он знал, как следует понимать слова шефа, и сильно не завидовал Герману Фомичу.

– И выходит, что теперь все будут знать, что Чернов в бега ударился. Включая органы.

– И ты их хочешь опередить?

Шеров встал, накинул теплый узбекский халат, лежавший на кресле, и, сладко потянувшись, плюхнулся на диван. Архимед присел у него в ногах.

– На них-то мне в сущности плевать. А вот объяснять моим шановным инвесторам, что сбежавший товарищ – не саботажник, не двурушник, не иуда, купленный конкурентами, а безвредный советский лох с первомайского плаката, мне бы не хотелось. Поймут превратно. Вот и получается кто-то лишний – или он, или я. Предпочту, чтобы он.

Архимед вздохнул.

– Сходи-ка, душенька, чайник поставь, – распорядился Шеров. – А то что-то в горле пересохло. Взгляд Шерова упал на портрет.

– Ты все слышала, – сказал он. – Извини, Танечка, я не мог поступить иначе.

Минула неделя как неделя. Только дом давил пустотой, и Таня старалась бывать там поменьше. Подолгу сидела у Дмитрия Дормидонтовича в палате, читая ему вслух книги и газеты, ходила в кино, гуляла, если было не очень слякотно. На люди не тянуло. Возвратившись вечером, ужинала снотворными таблетками и подолгу спала. Но сны были пустые – Павел в них еще не приходил.

Она выходила из «Юности» в жидкой толпе зрителей дневного сеанса, когда ее окликнул мужчина. Она оглянулась – представительный, средних лет, в очках, при седой бородке, хорошо одет. Незнаком. Подошел, пристроился совсем рядом.

– Таня, ты не узнала меня?

Она остановилась. Пригляделась. Узнала.

– Господи, Женя! Откуда ты?

Летучий сестринский поцелуй в колючую щеку. Женя взял ее под руку, повел небыстро.

– Ты не спешишь? Пойдем посидим где-нибудь, поговорим.

– Пойдем.

В «Околице» днем пусто, полумрачно. Редкими тенями проплывают официантки.

– Ты ничего не выбрала.

– Спасибо, я не голодна. Закажи для меня любой салат и чашку кофе…

– Расскажи, как ты живешь, как жила эти годы? Сколько же мы не виделись? Десять лет?

– Двенадцать.