– Танечка, милая моя Танечка, что же вы раньше-то молчали? Стеснялись, боялись обременить? Но разве я не друг вам? Глядишь, вместе бы что-нибудь придумали.

– Но я… я ничего не знала до самого… до самого этого письма. Он уже с осени начал вести себя как-то странно. Ходил мрачный, издерганный, огрызался, не спал ночами, отказывался показаться врачу. Представляете, уволился, перешел работать в издательство, а мы с Дмитрием Дормидонтовичем узнали только через месяц. В загс меня потащил с бухты-барахты… – Таня всхлипнула и прикрыла лицо ладонями.

Шеров отошел, зашипел сифоном, вложил стакан с газировкой в безвольную Танину руку.

– Ну что вы, что вы, успокойтесь… Значит, он ничего не говорил вам о своей навязчивой идее насчет наших… насчет каких-то темных делишек в институте?

Танины пальцы сжали стакан. Она судорожно поднесла его ко рту и глотнула. Он случайно оговорился? Или проверяет, хочет подловить на неправильной реакции? Зато теперь не остается никаких сомнений.

– Ничего… совсем ничего. Только то, что не хочет там больше работать. И больше ничего. Он очень не любил вопросов на эту тему.

– Знаете, Танечка, после вашего вчерашнего звонка я встретился с Вячеславом Михайловичем и обстоятельно с ним поговорил. Должно быть, ваш муж тяжело воспринял пропажу части алмазов и гибель своего аспиранта и, говоря по-простому, сорвался. По-моему, руководство института могло бы проявить в этой ситуации побольше такта, но ведь, согласитесь, их тоже можно понять: человек взял на себя серьезные обязательства и вдруг отказался их выполнять… Как ни прискорбно, Павел оказался заложником собственных болезненных фантазий. А тут еще эта грязная история с похищением девочки, внезапная болезнь отца… Кстати, негодяев поймали?

– Нет. Обещают, но надежды мало. Ни улик, ни свидетелей.

– Жаль. Такое не должно оставаться безнаказанным…

– Они пичкали ее наркотиками, и ребенок не понимал, что происходит. Потом, уже в больнице, замкнулась… Я ее к сестре отправила в деревню.

– Это правильно. Подальше от всяких воспоминаний. А как свекор ваш?

– Дмитрий Дормидонтович? Пока неважно. Рука отнялась, нога правая, говорит тихо, через силу, и рот кривит как-то странно.

– Да… От такого любой человек может свихнуться, а Павел и до того напридумывал себе Бог знает чего. Ну вот и… Танечка, вы только не обижайтесь на мой вопрос: у него в роду случайно никаких отклонений не было? Вы не знаете?

– У него мать умерла от психического заболевания. Я ее совсем не знала. И сестра покончила с собой. Но вы не думайте, Павел никогда… – Таня дрожащими руками нащупала сумочку, достала сигареты.

– Ах, никто не застрахован… Да вы курите, курите, пожалуйста. – Шеров услужливо придвинул к ней хрустальную пепельницу и тяжелую настольную зажигалку – бронзового крокодила на задних лапах.

Вот бы его сейчас этим крокодилом – да по темечку!

– Да, хлебнули вы, – продолжал Шеров. – Если что-нибудь нужно, консультация самых лучших специалистов, лечение в Москве или даже за рубежом, импортные лекарства, санатории – вы говорите, не стесняйтесь. Мы же, надеюсь, друзья.

Таня вымученно улыбнулась и кивнула.

– Спасибо вам, Вадим Ахметович, вы и так уже столько для нас сделали… Я знаю, вы многое можете. Я… я умоляю вас – разыщите Павла, верните его домой! Он пропадет без меня… А я без него…

Она раздавила сигарету в пепельнице и устремила на Шерова исполненный мольбы взгляд. В ее зеленых глазах стояли слезы. Шеров кашлянул.

– Я постараюсь, конечно… Но мне нужны некоторые подробности.