— Нет, — выдохнул Милберн, не зная, зазорно ли сейчас расплакаться. — Только не это. Разве его нельзя оставить так?

— Если оставить, воспалится вся челюсть, и в конце концов через месяц тебе придется удалить все зубы.

Милберн кивнул стоически и смирился с предстоящей новой болью.

«Наверняка, — рассудил он, — осталось не так уж долго терпеть».

— Тогда продолжайте, — сказал он, откинувшись назад и зажмурившись.

— К несчастью, над десной не за что ухватиться, и мне придется ее разрезать, чтобы извлечь зуб изнутри. Боюсь, это будет не очень приятно.

Милберн уставился на него и почувствовал, что вот-вот истерически рассмеется. Неужели перед ним дантист, а не какой-то изверг, стремившийся пролить как можно больше крови и причинить максимум страданий? Впрочем, ему оставалось лишь позволить этому человеку завершить начатую работу, и он снова откинулся назад; на ладонях мальчика остались следы от острых ногтей.

Тем временем Хоули взял отточенное лезвие и, не обращая внимания на вопли мальчика, рассек десну крест-накрест, словно горячую булочку с крестом, обнажив при этом корень поврежденного моляра.

— Вот он, — радостно воскликнул Криппен, двумя приспособлениями раздвинув с обеих сторон десну, чтобы лучше видеть зловредный объект. — Какая красота!

Его трудно было удалить, поскольку в полость натекло слишком много крови, но Хоули быстро засунул внутрь самые узкие щипцы, какие у него были, и, не обращая никакого внимания на мальчика, который извивался под ним и визжал, крепко ухватился за корень. Правой рукой Хоули тянул за него, а левой упирался мальчику в грудь, прижимая к креслу, чтобы тот не смог вырваться. Остаток зуба выскочил с хлопком, с каким воздух заполняет вакуум, и Хоули торжествующе отступил назад с окровавленными щипцами в руке. Тем временем Питер Милберн схватился от жгучей боли за щеку: самое страшное событие в его жизни осталось наконец позади, хоть он никогда о нем теперь не забудет. Мальчик привстал и попытался вылезти из кресла, однако ноги были ватные, и он чувствовал, как изо рта ручьем льется кровь.

— Посмотри на него, — сказал Хоули, вращая щипцы на свету и любуясь зубом, словно счастливый отец. — Прогнил насквозь. Какая прелесть. — Он глянул на мальчика и кивнул в сторону раковины. — Ополосни-ка лучше рот, — велел он. — А потом сядь, и я тебя зашью.

— Зашьете меня?..

— Ну не могу же я тебя так оставить, — произнес Хоули, улыбаясь во весь рот. — Кровь не свернется, пока я не закрою рану. Пара швов — и будешь как огурчик.

Милберн чуть не упал в обморок и начал прокручивать в голове все те ужасные поступки, которые совершал в своей жизни, спрашивая себя: неужели это и есть воздаяние Господне? В детстве он безжалостно издевался над своим младшим братом и за яблоко раздевался перед каждой девчонкой в классе. Недавно он стал причиной раздора между своей овдовевшей матерью и джентльменом, в которого та влюбилась. — вполне приличным джентльменом, ставившим, однако, под угрозу домашнюю жизнь мальчика и его эгоистичные требования. Две недели назад он украл двенадцать пенсов из кассы во фруктовом ларьке своего дядюшки, где подрабатывал после школы, и, удрав с ними, решил время от времени брать примерно такие же суммы, пока не накопит денег на новый велосипед. Наверное, теперь он расплачивался за все эти прегрешения, думал Милберн, откинувшись в кресле, и внезапно представил себе, что лежит в гробу. Между тем Хоули умело наложил восемь швов и закрыл рану во рту мальчика.