— Нет… ведь сауна была освещена…

— Давай пока забудем про свет.

— Это настоящая старинная печка — видите, чугунная, с фарфоровыми изразцами… И к тому же в ней камни… Я однажды попыталась сдвинуть ее с места, но женщине в одиночку этого не сделать.

— Эта итальянка была спортсменкой, — напомнил Бьорн.

— Все равно это невозможно.

Эли окинула взглядом фигуру Бьорна, потом бросила взгляд на Йохансена и добавила:

— Даже ты, комиссар, вряд ли смог бы.

— Ну, хорошо. В какой момент ты поняла, что это не был несчастный случай?

— Почти сразу же. Из-за камня, заляпанного кровью, который лежал на полу у скамьи. Да и вообще, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что тут произошло настоящее сражение…

— Мм… Продолжай.

— Сам видишь, комиссар, камни рассыпаны по полу. Но они не раскатились по всей сауне, а лежат рядом друг с другом, и при этом как бы в форме веера. И ножки печки находятся рядом с теми ямками в полу, которые они же и оставили. То есть если печку повалили, то не случайно, а нарочно. И осторожно. А если бы ее просто опрокинули в драке, то камни валялись бы повсюду. Но они все вместе лежат, и посмотри — на некоторых капли крови. Нет, я готова спорить, что убийца все рассчитал и загодя выбрал оружие. Ты видел этот булыжник? Какая же должна быть ручища у этого человека?..

— Но он мог схватить булыжник двумя руками, — заметил Бьорн.

— Да, и впрямь…

Несколько мгновений Эли стояла в растерянности, приоткрыв рот и искоса глядя на комиссара одним глазом, словно курица, размышляющая, зернышко перед ней или просто соринка. В конце концов она произнесла:

— Ну, вам лучше знать, это ведь ваша работа… Боже всемогущий, бедный ребенок! Ты видел, с какой силой ей размозжили голову? Надо было просто взбеситься, чтобы так ударить!

— Ну хорошо, Эли, пока все. Спасибо за твою наблюдательность — все твои замечания могут быть очень полезны. Правда, Йохансен?

Йохансен, который записывал каждое слово уборщицы с самого начала ее рассказа, кивнул, держа ручку наготове.

— Но перед тем как ты вернешься к работе, — продолжал Бьорн, обращаясь к Эли, — попытайся вспомнить, может, было еще что-нибудь? Какая-нибудь деталь, пусть даже незначительная? Даже дурацкая?..

— Не знаю…

— Я спрашиваю не о том, что ты знаешь, а о том, что ты ощутила в самой глубине души?

— Ну… можно сказать, что…

— Да?..

— Я подумала… сразу же, как ее увидела…

— Что?

— Я подумала: Боже всемогущий, она совсем голая… и наверняка мертвая. И еще — что она красивая.

В сауне воцарилась тишина. Все трое посмотрели на засохшую лужицу крови под скамьей, как будто только что осознали до конца всю дьявольскую природу этой загадки.

Потом Эли поняла, что больше вопросов не будет, и молча вышла в коридор. Йохансен колебался, не решаясь задать шефу вопрос, который беспокоил его с самого начала допроса уборщицы. Бьорн, казалось, полностью был поглощен созерцанием лежавшей на боку печки. Наконец комиссар произнес:

— Да, Йохансен. Причиной смерти наверняка стал удар камнем по затылку. И лишь потом убийца раздробил девушке лоб, чтобы изуродовать ее красивое лицо. Это преступление гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд.

Йохансен облегченно вздохнул — теперь он убедился, что был прав в своих подозрениях. Потом, указав на ведро уборщицы, сказал:

— Бедная женщина, она опять его забыла…

— For helvet! Верни-ка ее.