— С того периода почти ничего не изменилось. У нас всегда было примерно двести пятьдесят учеников, из них около сотни жили здесь постоянно. И сейчас то же самое. Хотя семей, которые ищут для своих детей школу с суровой дисциплиной, становится все больше. Мы вынуждены многим отказывать.

Перед глазами Бьорна мелькали фотографии учеников. В каждом классе попадался кто-то более высокий и крепкий, чем все остальные.

— А вы сами преподавали?

Умение задавать нужные вопросы — великий дар. Чопорная старая дева немного расслабилась:

— Да, когда-то… я вела младшие классы. Но они иногда еще хуже, чем старшие…

— Вот он!.. Простите, я вас перебил…

— Ничего страшного.

Широкое лицо Имира выделялось на фоне остальных. В те времена волосы у него были коротко подстрижены, но Бьорн сразу его узнал. Тем более что мощным телосложением он превосходил всех остальных.

— Значит, это малыш Имир? И что вас интересует?

— Вы его помните?

— Конечно. Я помню всех учеников. Вы думаете, комиссар, что мое кресло и моя трость делают из меня бессердечную мегеру? Тогда вы в плену иллюзий. Неужели я должна объяснять вам, как мало значат внешние признаки?

— А его брата вы помните?

— У него был брат? — удивилась директриса. — Его родители мне ничего не говорили на этот счет.

— Что вы можете сказать о его родителях?

— Не так уж много. Типичные буржуа. Довольно болтливые. В этом сын от них отличался. Его физическая сила давала ему врожденное преимущество. Здоровяк, как его называли, не бросал слов на ветер. Но если кому-то нужна была его помощь, он всегда помогал. У него благородная натура.

— Он хорошо учился?

— Хотите увидеть его табели с оценками?

— Да, если можно.

— Тогда вам придется снова лезть наверх.

Вернувшись с очередной коробкой, Бьорн отыскал табель успеваемости Имира: хорошие оценки, примерное поведение. В характеристике встречались слова «прилежный», «спокойный» и «молчаливый». Нетрудно было догадаться, что после разлуки с братом он замкнулся в себе.

Перед тем как распрощаться, Бьорн, уже стоя на верхней ступеньке наружной лестницы, не сдержался и спросил, указывая на инвалидное кресло директрисы:

— Что с вами случилось?

— Разнимала маленьких монстров, — ответила старая женщина, — когда они затеяли потасовку, которая приняла скверный оборот…

Она зацепилась тростью за металлический поручень и развернула кресло.

— Что ж, прощайте, и удачи вам, комиссар.

Пилот завел моторы самолета. Оказавшись в тепле и комфорте, Бьорн попытался собраться с мыслями. Сидя у иллюминатора, расположенного как раз над огромными винтами, он чувствовал, как в нем нарастает непонятная тревога, с которой он тщетно пытался бороться. Он беспокойно задвигался в кресле, отчего затрясся весь ряд соседних кресел, — и сидевшие в них пассажиры взглянули на него с неудовольствием. Бьорн чувствовал, как на лбу у него выступает холодный пот. Надо было отвлечься, подумать о чем-нибудь другом, чтобы перенести полет более-менее нормально. Тут он заметил пожилого человека, который, стоя в проходе, неуклюже пытался пристроить свою трость на багажную полку. Бьорн невольно сразу вспомнил трость старой директрисы. Он резко вскочил со своего места и, размахивая своим полицейским удостоверением, потребовал, чтобы для него открыли дверь.

Борясь с ветром, он проклинал себя за то, что не сообразил этого раньше: старухина трость некогда была жезлом мажоретки!

По дороге из аэропорта таксист-турок проклинал все, что видел за окном.