Так что родной язык одесситов не ушел в небытие, как и литература великого Города, несмотря на старания зодчих образа Крошки Цахеса Бабеля. Современная литература Столицы Мира создается на всех континентах. Я едва успеваю читать насыщенную якобы давно сгинувшим одесским языком прозу; недавно вместе с пронзительно-ностальгическим романом «Двенадцать писем другу» открыл для себя писателя Виктора Бердника. Оказывается, мы ходили по одним улицам, употребляли одинаковые смачные одессизмы, имели общих знакомых, но ни разу не пересеклись. Одесский язык живет и в произведениях американца Александра Борисова, сына врага народа, выселенного из Одессы в Норильск. Когда читаешь его рассказ «Париж стоит мессы» или «Гюир» Михаила Салиты, лишний раз убеждаешься, что одесская память неистребима.

Многие современные одесские литераторы по нескольким причинам сознательно уходят от использования родного языка. А это им все равно не удается. Давно эмигрировавший в Америку Люсьен Дульфан теперь пишет не только картины, но и прозу. И вот что он поведал в интервью «Пером и кистью»: «Я думаю, что пора уже вернуться к нормальному языку — Бунина, Катаева… Хватит этих жаргонных одессизмов». Еще пара предложений и Дульфан выдает: «…не сотрудничал ни с советской мелихой, ни с немцами». Насчет Катаева, с его вошами-аберкосами-фатерами, скромно промолчу. Вот вам и язык Бунина — «мелиха». В русском языке не найдется синонима этому слову, не просто означающему — власть, система, государство, но и одновременно вызывающего чувство брезгливости, презрения и ощущения собственной беспомощности перед машиной, которая считает тебя не более чем одним из миллионов принадлежащих ей винтиков.

По поводу отказа от жаргонизмов задумывается не только Дульфан, но и, на мой взгляд, лучший современный писатель Одессы Александр Дорошенко, сохранивший верность Городу. На великолепном русском литературном языке он недавно говорил по телевидению о необходимости сохранения российской культуры речи. Но стоило только профессору Дорошенко поведать о том, что его приятель занят чтением не серьезных книг, а дамских романов, то Саша слегка возбужденно стал выдавать: «Парень, ты приплыл. Ничего, кроме этого повидла, ты читать уже не будешь». Как издавна говорят в Одессе, капец, приплыли, всю ночь гребли, а лодку отвязать забыли. Мог бы и вместо «повидла» сказать «мазута», в одесском языке это синонимы. Да, одессита вытравить из себя невозможно. «Хорошмок», — говорит мне помешанная на русской культуре автор многочисленных телевизионных культурологических программ Наталья Смирнова, попутно одергивая внучку: «Что ты мне фальцманируешь?».

Писатель и корреспондент «Нового Русского Слова» Дима Ярмолинец выдал новый роман. «Свинцовый дирижабль «Иерихон 86–89», этакое время напрасных одесских ожиданий времен перестройки, с легко узнаваемыми прообразами литературных героев. А потому Дима запросто употребляет слова и фразеологизмы их родного языка: «прошмандовки», «трендель», «порви очко на фашистский знак», «поц», «сходняк» и даже «ебаный самопальщик», то бишь «гнусный производитель подделок».

Очередной рассказ Михаила Эненштейна, написанный в Германии называется «Супник» отнюдь не в русскоязычном значении. Я себе думаю, или он честно не признавался: «Я родился, вырос, учился и работал на Молдаванке, в старых домах, в одесских двориках, где складывалось своеобразное человеческое отношение, быт и язык старой Одессы».

Некогда блиставший на одесском небосклоне в числе звезд не последней величины и давно забытый в Городе писатель и журналист Владик Кигель издал книгу «Вест-Голливудские хроники», словно вернувшую меня в коммунальное детство: «4 выключателя в коридоре, 4 куска мыла в общей, с вечно разбитыми стеклами ванной, 4 «досточки» на гвоздиках в туалете…».