|
В конце концов мы сошлись на выговоре с порицанием. Тогда же мне пришлось отправиться в клинику к Наталино Орру. Я сообщил, что ему удалось избежать возбуждения дела по поводу преступной халатности только потому, что мальчик поправился, слава богу. Его отец отказался от обращения в суд, но не от устного предупреждения на будущее, каковое он и передает через меня. Это было года три‑четыре назад.
Наталино тогда посмотрел на меня с самым недоверчивым выражением лица, на которое был способен, и заявил, что никакой ошибки быть не могло: перитонит или несварение – все равно болит живот, вне всяких сомнений… Итак, вернемся к разговору о правде. В чем правда? Молодой человек лишает себя жизни в тюрьме, и в том нет никаких сомнений. Иногда я ловлю себя на мысли: чтобы не иметь никаких сомнений, столько всего надо знать, что целой жизни не хватит. А я не вполне уверен в том, что вообще способен не сомневаться. По этой причине мне надо повидаться с тюремным надзирателем Каррусом. Я пошел повидаться с ним в тюрьму Ротонду, там мне сказали, что он был в ночной смене. А еще мне сказали, что он выйдет на смену только после обеда, но я не мог ждать. Я не хотел ждать. Бустиа, разрази тебя гром: какой ты недоверчивый и нетерпеливый! Итак, я попросил адрес охранника и отправился к нему, надеясь только на одно: он должен помнить, что мы несколько раз виделись.
* * *
Я помедлил несколько мгновений перед дверью. Потом все же постучал. Мне открыл сам Каррус. – Гспадин‑авокат, входите! Что вас привело в наши края? – Кармело Каррус говорил глуховатым голосом; похоже, он только что проснулся, хотя дело уже шло к полудню. – Я вас побеспокоил? – Какое там беспокойство! Входите, входите! Нери, принеси гспадину‑авокату что‑нибудь выпить. – Нет, спасибо, я ничего не буду… Считайте, что вы меня уже угостили… Я ненадолго, я тебя побеспокоил, только чтобы кое о чем тебя спросить, а потом я не буду тебе мешать, отдыхай, мне сказали, что ты после ночной смены… – Эх, гспадин‑авокат, после пятнадцати лет службы привыкаешь мало спать, с моей‑то работой я иногда сам задумываюсь: может, это я заключенный, а они, там, за решеткой, – мои тюремщики? – Я пришел по поводу того парня, Танкиса, ты нашел его мертвым в камере… – Мне говорили, что вы этим делом занимаетесь. Да рассказать‑то вам мне почти нечего: я пришел его будить, а он уже мертвый. Вот ведь бедолага горемычный! Гспадин‑авокат, уж я мертвяков в жизни своей нагляделся, но чтоб столько кровищи было… – Как ты его нашел, опиши точнее. – Каким я нашел покойника?… Он тихим таким казался, гспадин‑авокат… – Ты меня не понял, я хочу сказать, как он лежал, в какой именно позе он был, когда ты его обнаружил? – Он лежал на земле, гспадин‑авокат, вот так руки раскинул… А вокруг все кровища, две лужи, круглые такие, как от масла, ежели вот вы масло разольете на полу. Но покойник выглядел довольным. Да, еще вот что, рубашка у него была белая, так она совсем не запачкалась. Даже смотреть было на нее страшно, гспадин‑авокат… – Ты прости меня, что я тебя никак в покое не оставляю… знаю, моя просьба тебе может показаться странной, но ты мог бы лечь так, как он? – Гспадин‑авокат, то есть как лечь? Прямо на землю? – Именно так, ляг на землю, покажи мне, как он лежал…
* * *
Дождь совсем перестал. Тишина начинала тяжко давить на грудь. Воздух пропах разбухшей и поникшей зеленью. Барбаджа напоминала крохотную лавчонку торговца пряностями. Южный ветер дул снизу вверх, вырываясь из самых недр земли, из самой глубины моря. |
