— Почему же не сможешь? — вырвалось у нее, и прозвучавшее в ее голосе негодование пообещало ему куда больше, чем все сказанные ею слова о неясности ее чувств к нему.

— Мы не сможем пожениться. Если это запретили Никласу и Ирмелин, запретят и нам.

Она была так поражена его словами, что отпустила его руку и, став на колени возле перегородки, ухватилась обеими руками за жерди.

— Это большая разница, — горячо возразила она, — они ближе по крови, чем мы.

— Так ли это? Думаю, что здесь нет никакой разницы.

— А я думаю, что есть. Твой отец так долго пропадал где-то в Германии, потом вы жили в Швеции и…

— Это весьма странные аргументы, Виллему.

Он тоже привстал на колени.

— Сама подумай! Мы происходим от Тенгеля.

— И Силье.

— Мы происходим от Тенгеля, потому что он был из Людей Льда. Силье же не была.

— Да, извини.

— Мы говорим только о родстве по линии Людей Льда. Если говорить применительно к Никласу и Ирмелин, то здесь эта линия идет так: Тенгель — Аре — Бранд — Андреас — Никлас и Тенгель — Лив — Таральд — Маттиас — Ирмелин.

— Значит, они родственники в четвертом колене, не так ли?

— Так.

— А теперь возьмем нас с тобой: Тенгель — Аре — Тарье — Микаел — Доминик и Тенгель — Лив — Сесилия — Габриэлла — Виллему.

Она бессильно села на пол.

— Тоже в четвертом колене. Ах, Доминик, какое разочарование!

Он тихо сказал:

— Ты могла бы… стать моей женой?

У Виллему на глазах появились слезы.

— Думаю, ничего в жизни я бы так не желала. Это может показаться поспешным решением, но на самом деле это не так.

— Я тоже так считаю. Значит, Эльдар Свартскуген… был всего лишь эпизодом?

— Тогда я не думала, что созрела для любви к тебе, Доминик. Я должна была пережить очистительный период, чтобы сполна оценить тебя. Ах, я была такой зеленой, когда встретила Эльдара! Я была такой незрелой, что думала, что никогда не выйду замуж и не буду иметь детей. Я даже не помышляла о том, чтобы лечь с ним в постель. «Это так глупо и отвратительно», — думала я тогда. Хотя он и был привлекательным, не так ли? Я хотела быть его товарищем, его рабыней, на которую он может во всем положиться, хотела быть для него всем на свете. Со временем я поняла, что это всего лишь часть отношений между мужчиной и женщиной. Я была ребенком, Доминик, ребенком, который восхищается сияющим идеалом — этим разбойником, который ни с кем и ни с чем не считался. Доминик засмеялся.

— Понимаю. Он прекрасно подходил тогда для тебя. А теперь? Теперь ты ребенок или женщина?

Она вдруг стала серьезной. Опустила глаза.

— Теперь я женщина, — тихо ответила она.

Он снова протянул к ней руку, она взяла ее. Они стояли на коленях и молча смотрели друг на друга — долго и пристально, в глубокой печали. Виллему думала о том, как она будет лежать в объятиях Доминика — и эта мысль не отталкивала ее. И то, что он теперь был так близко, не мешало ей, наоборот: мысль об этом пронзала ее насквозь.

Доминик видел это по ее глазам, по выражению ее лица — и его печаль превращалась в скорбь и отчаяние.

Виллему почувствовала смущение. Но разве не она вела его за собой?

— Доминик, я… — начала она и тут же пожалела об этом.

— Что ты хотела мне сказать?

— Нет, ничего.

— Но все-таки!

— Нет, я не знаю, как ты к этому отнесешься.