Однако были и более серьезные опасности. Не раз он видел римские патрули, не слишком многочисленные, потому что бóльшая часть войска Фабия находилась к востоку от гор, но Ганнон остался один и стал бы легкой добычей. Поэтому он пробирался по полям параллельно дорогам и при малейшем намеке на опасность прятался в рощах и зарослях кустарника. К тому же теперь он не встречался с другими путниками – впрочем, их оказалось совсем немного. Однажды рано утром юноша заметил людей в придорожной канаве и понял, что его тактика помогла ему уберечься от нападения разбойников.

Ганнона не слишком удивило, когда он обнаружил, что вилла Аврелии опустела. Теперь он мог больше не думать об Агесандре. Как он мог узнать, куда направился сицилиец? Самым естественным ответом было «в Капую», ведь именно там должны находиться Аврелия и ее мать; но каким образом он найдет там Агесандра – и, если уж на то пошло, Аврелию? Мысль о том, чтобы войти в Капую, вновь заставила карфагенянина подумать о безумии своего предприятия, столь же глупого и столь же опасного, как если бы он наступил на хвост ядовитой змее. Едва ли его кто-то узнает в Капуе, но акцент, смуглая кожа и зеленые глаза наверняка привлекут внимание. Достаточно, чтобы на него указал хотя бы один подозрительный гражданин, и тогда его ждут пытки и страшная смерть. Одни лишь боги знают, выберется ли он из Капуи живым. С тех пор как он отплыл из Карфагена, Ганнон никогда столько не молился.

По мере приближения к Капуе юношу все сильнее охватывало беспокойство. Ему все чаще попадались отряды италийцев, которых отправили на защиту окрестных ферм. Никто не обращал на него внимания, но тревога не покидала Ганнона. Три вещи заставляли его двигаться дальше: воспоминания о поцелуях Аврелии, мысль о том, что подумает Мутт, если он вернется ни с чем, и упрямое нежелание признать поражение.

На второй день, когда солнце стояло в зените, Ганнон подъехал к главным воротам на западной стороне Капуи – именно здесь появлялись путешественники с побережья. Глядя на могучие каменные стены, юноша в очередной раз понял, почему Ганнибал не осаждает крупные города. Уничтожение такой твердыни займет много месяцев, как показала осада Сагунта, а за это время римляне перекроют все пути снабжения продовольствием и вынудят карфагенян уйти. Гораздо разумнее сойтись в сражении в открытом поле – так Ганнибал и поступал.

Количество стражников возле ворот заставило Ганнона напрячься. Никто из других путешественников не был склонен к разговорам, что вполне его устраивало. Когда очередь дошла до него, он постарался изобразить свой лучший греческий акцент и сообщил, что работает на купца, который недавно высадился в ближайшем порту. Похлопав по седельным сумкам, Ганнон сказал, что везет письма клиентам своего хозяина. Стражник некоторое время на него смотрел, а потом его взгляд обратился к лошади. Ганнон начал потеть. Его седельные сумки были пусты; более того, под потником он спрятал короткий меч. Наконец стражник махнул рукой и посоветовал место, где путник мог оставить лошадь.

Ганнон решил воспользоваться советом и вскоре снял комнату на постоялом дворе, который назывался «Сноп пшеницы», а лошадь оставил в конюшне. Спрятав клинок под матрасом в комнате, юноша отправился на разведку. Он так долго не бывал в людных местах, что толпы городского люда его смутили. Узкие немощеные улицы были забиты народом. Все двигались со скоростью улитки. Капую заполнили беженцы с соседних ферм, что оказало существенное влияние на жизнь города. В лавках оказалось гораздо меньше товаров, чем он ожидал. Цены на хлеб и фрукты производили ошеломляющее впечатление. На одном из перекрестков прорвало канализацию, и жидкое дерьмо заливало улицу. Все вокруг окутывал кошмарный запах, в небольших переулках скопились горы мусора. Повсюду сновали нищие с протянутыми руками и дети с голодными заморенными лицами, пытавшиеся украсть хоть что-нибудь с лотков с едой.