Разин весело тряхнул головою.

– Вот чего ждал я! – воскликнул он. – Мы им покажем! Есть у них шестьдесят тысяч? А? А у нас – вот они! – и он махнул рукою.

Все разом ожили. Бодрость атамана влила в их сердца уверенность.

– С тобою не пропадем! – сказали они весело.

– Били мы их, государевых слуг, – хвастливо сказал Стенька, – не бойсь! И Барятинский на суку покачается!.. Пошли в степь татар. Пусть высматривают и обо всем сказывают.

Он на время прекратил беспрерывные приступы и занялся укреплением острожка: окружил его еще одним рвом и укрепил пушками.

– Холопы да мордва вся это в поле останутся, – объявил он, – пусть там побьются в случае чего.

– Струги‑то тоже держать в исправности надоть. Ты, Еремеев, огляди их!

Милославский с удивлением глядел на суету в посаде. «Али еще что удумали?» – с тревожной тоскою думал он. Положение осажденных уже становилось ужасным. Почти месяц бились они с ворами день в день, не зная отдыха. Пушки Стеньки Разина успели попортить стены, подбить» польку», убить немало людей.

Небольшие запасы провианта были уже уничтожены. Милославский кормил крошечной порцией сухарей и конским мясом и воинов, и немногих жителей. Появилась цинга.

«Еще неделя – и конец!» – думал он с тоскою и готовился взорвать стены, а с ними и своих воинов.

Теперь же казаки вдруг прекратили всякие наступательные действия, даже не подъезжают под стены переругиваться, как делали раньше. Милославский запретил даже спать по ночам и всюду усилил стражу.

– Жду от них чего‑либо нового, – говорил он всем.

Каждый день Стенька Разин получал от татар сведения о движении князя Барятинского. Он двигался медленно, потому что вокруг сновали шайки воровских людей, взбунтовавшихся холопов, мордвы, черемисов, чувашей, с которыми приходилось биться.

Наконец он совсем приблизился к Симбирску, до которого оставалось только две версты. Разин встрепенулся.

– Теперь мы его и побьем! – весело сказал он и приказал готовиться к бою.

Длинной лентой разместил он холопов и весь пришлый люд, в середине стал сам с казаками и велел двигаться.

С башен Симбирска вдруг увидели драгоценную помощь.

– Наши! Казанцы! – закричали сторожа.

– Наши пришли! – понеслась радостная весть по стенам.

Милославский вбежал на башню и, увидев стройные ряды войск, упал на колени и поднял руки.

– Благодарю Тебя, Боже мой! – прошептал он, и радостные слезы катились по его исхудавшему лицу.

Он приказал тотчас радостно звонить в колокола и священникам облачиться в светлые ризы.

А Стенька Разин со своим сбродным, несметным полчищем быстро, как лавина, несся на войско князя Барятинского…

– Да ну? Врешь! – заговорили холопы. – Для ча идтить ему, коли и здесь хорошо?

– Не бойсь! – сказал один из них. – Степан Тимофеевич сам сюда вскоростях пожалует!

– Ах, язви тебя язва! – закричал на него Дышло. – Ты такие слова говоришь? Миколка, Ванюшка, возьмите его да тридцать плетюков ему, собаке! Пожди, – погрозился Дышло, – ужо князю доложу!

– Чего ж это ты, Степан! – завопил обмолвившийся неосторожным словом. – Побойся Бога! Я так! Братцы, попросите!

– Я те задам так! Знаю! Волоките его, что ли! – грозно крикнул Дышло, и два холопа тотчас подхватили своего брата и потащили драть плетьми.