Придя на собрание, Роман увидел искренние взгляды верующих, проникся незатейливыми песнопениями и даже восхитился проповедником.

Тот говорил доходчивее, чем ведущие программ популярной радио музыки. Подкупал и восточный колорит богослужения. Курились благовония, во время молитв все садились на пол, сложив ноги по-турецки.

Эта искренность, открытость друг для друга увлекла Романа. Такое ему не приходилось видеть и ощущать в церкви. Там каждый приходил со своей болью, со своим взглядом на мир и оставался закрытым для соседей, открываясь только священнику на исповеди. А здесь все исповедовались друг другу, и отпущение грехов происходило автоматически, стоило лишь в них покаяться «брату во Христе и Учителю».

В его личную жизнь поначалу никто не лез.

Но Романа привели в секту, ясное дело, не случайно. Он подходил туда по всем параметрам. Установка для молодых людей, занимавшихся вербовкой, была проста: выбирать тех, кто хорошо одет, тех, кто следит за своим внешним видом, интеллигентных. С ними легче вести спор. Такие не откажутся от разговора, согласятся прийти даже чисто из приличия.

– Поскольку наше учение единственно верное, – убеждал вербовщиков проповедник, столичный наместник руководителя секты, – то рано или поздно извращенцы веры сдадутся в своей ереси. Нам не нужны бомжи и малоимущие. Эти идут к вере за деньгами, за благосостоянием.

Только обеспеченный человек может быть искренним в своей вере и убеждениях. Нельзя пожертвовать тем, чего не имеешь.

На Романа, как на потенциального члена секты, указал сам проповедник. Он три дня дежурил с вербовщиками на улице, пока наконец не заприметил Романа Богуславского на троллейбусной остановке. Проповедник указал на него пальцем и шепнул вербовщикам:

– Вот этого нужно уговорить во что бы то ни стало. Не получится за один день, отыщите его завтра. Не получится завтра, обрабатывайте его хоть всю неделю. Приведите его к вере.

Сказал и ушел. А вербовщики принялись за: дело. И Богуславский-младший согласился прийти на собрание, скорее, ради любопытства.

Первый месяц он все еще сохранял скептицизм в душе, наблюдая за происходящим как бы со стороны, чужими глазами, различал искренность и притворство, веру и ее симуляцию. Но потом произошло то, чего он никак не ожидал…

Роман уже терял интерес, когда возле него на полу во время молитвы оказалась девушка. Они сидели совсем рядом, касаясь друг друга коленями. Курились благовония, звучала заунывная музыка, которую часто можно услышать в подземных переходах, где всегда рядом с книжными лотками, с лотками, на которых торгуют моющими средствами, найдется и столик, где в изобилии разложена так называемая изотерическая литература, а словоохотливый продавец объяснит, что лучшей духовной музыки, чем мантры тибетских лам в мире не существует. И странным образом попытается связать христианские традиции с откровениями тибетских мудрецов.

Девушка сидела, прикрыв глаза. Тонкая струйка дыма, текущая от ароматической палочки, напоминающей миниатюрную копию камыша, извиваясь, ползла в полутемном воздухе и затем, словно специально для молодых людей, разделившись надвое, окутывала и Романа, и незнакомую ему девушку.

В запахе дыма чувствовались и ароматы детства, так пах пирог с корицей и маком, которые любила печь бабушка, и таким же запомнились запах аира в болоте неподалеку о дачи, и аромат свежескошенной травы. От него кружилась голова, и мир казался лучше, чем есть на самом деле.

– А сейчас я научу вас управлять своим телом, – гремел в микрофон проповедник, вышагивая по сцене в дурацком лиловом балахоне, с которым так не вязались узкие черные очки. – Тело – лишь материя, пыль и грязь, ваше сознание – дух, часть божественного.