Кьяккерино болтал, как хитрый шарлатан. Данте понимал, что никакое прозвище не подошло бы ему так же хорошо, как его имя. Как только гость давал слуге повод, его язык распускался и болтал без устали. В этом были свои преимущества ― возможность получать сведения, не выходя из комнаты, хотя, чтобы оценить информацию, следовало отделить зерна от плевел.

― У графа есть собственные слуги, ― продолжал Кьяккерино, ― но многих предоставляет коммуна, их назначение любезно одобряет граф, широкой души человек. По правде говоря, коммуна не очень любит наместника короля, ― добавил он, подмигивая.

Данте заметил, что Кьяккерино был одарен завидной проницательностью ― преимущество плутовства. Похоже, слуга понял, что гость ― известный человек, судя по его скупым словам и достоинству, присущему придворному. Данте искренне нравилось говорить с этим человеком.

― Тогда ты должен многое знать о Флоренции, ― произнес поэт.

― Да, не сомневайтесь, ― подтвердил Кьяккерино. ― Невероятно многое, в этом все уверены, а больше остальных моя святая жена, ― сказал он насмешливо. ― И они правы. Для чего еще нужен такой невежа, как я, если не для таких вещей?

― Хорошо, ― произнес Данте, он пребывал в хорошем настроении, ― философ сказал, что все люди по натуре тянутся к знанию.

Кьяккерино удивленно посмотрел на него.

― Аристотель, ― непринужденно пояснил поэт.

― Ну, тогда он, безусловно, прав, этот Ориосто Тель, ― обрадовался Кьяккерино. Данте не пытался поправить его. ― Хотя многие вещи, которые тут происходят, очень грустно узнавать и помнить, ― добавил слуга печальным голосом.

― Например? ― спросил Данте, очень заинтересованный возможным исходом этой беседы.

― Ну… ― заколебался Кьяккерино, словно подыскивал слова. ― Я не понимаю ничего в том, что называют политикой… Я не сомневаюсь, что, благодарение Богу, наши правители делают все необходимое. Но мне кажется, что изгонять столько людей из своей земли ― недоброе дело. В последний раз больше тысячи человек покинули Флоренцию, ― добавил он тихо, почти доверительно.

Несмотря на преувеличение, эти слова вызвали в Данте надежду на простой народ, хотя речь шла о тех, кто не имел ни голоса, ни прав в принятии государственных решений. Возможно, однажды народ обретет силу и получит необходимый толчок, чтобы воспрепятствовать этим кровавым событиям, порождающим столько страданий.

― У тебя есть друзья среди тех, кого изгнали? ― спросил Данте.

― Если у кого-то во Флоренции нет друзей или родственников среди них, ― ответил слуга, ― он одинок в этом мире. Кроме того, среди изгнанных всегда были гибеллины. Поэтому… от гвельфов… не может быть ничего хорошего, нет, ― повторил он, уверенно кивая головой в подтверждение своих слов.

― И как ты думаешь, что привело к такой ситуации? ― спросил Данте, которому было любопытно узнать точку зрения свидетеля, казавшегося беспристрастным.

― Если бы я знал! ― воскликнул Кьяккерино, пожав плечами. ― Я могу рассказать вам о том, что произошло. Ради знания, чтобы стать таким же ученым, как этот Тель, о котором вы упомянули.

Кьяккерино, глядя на гостя, оперся на палку; он мало интересовался своей работой, но был не прочь дать собственную версию событий.

― Я думаю, что дела были плохи уже давно, хотя, благодарение Господу, казалось, что мир наконец воцарился во Флоренции. Пока нас не настигло это проклятие Пистойи, ― грустно произнес он. ― Но я полагаю, что вы знаете об этой истории, ― добавил он скромно.

― Не думай так и расскажи мне, ― попросил Данте с доверительной улыбкой.

Кьяккерино обрадовался возможности рассказать одну из его историй и начал без предисловий.