― Какие прекрасные слова, ― произнес Кьяккерино взволнованно. ― Это сказал тот же Ориосто Тель?

― Нет, ― ответил Данте с легкой улыбкой. Он боялся, что такой собеседник, как этот, мог услышать в его словах скрытый призыв к мятежу, и поэтому решил занять безопасную позицию. ― В любом случае, я тоже мало понимаю в политике… только в душе переживаю происходящее, как все, страдаю в своем собственном аду, ― продолжил он, не слишком думая о своих словах.

― Вы из Болоньи? Правда? ― спросил Кьяккерино, который, как показалось на мгновение, понял свою бестактность и постарался исправить положение. ― Простите мне мою наглость.

― Да, ― еще раз лаконично ответил Данте без особого желания углубляться в эту тему. ― Ведь ты ждал, что я так отвечу, ― добавил он с улыбкой.

Слуга изобразил легкий смешок, хотя теперь он воздержался от комментариев, снова испугавшись потерять работу.

― Ну, об аде мы во Флоренции кое-что знаем, именно так, ― промолвил Кьяккерино с потерянной улыбкой, без особой страсти, лениво взбивая одеяло.

Но для Данте эти слова предполагали смысл, который его собеседник, возможно, в них не вкладывал. Упоминание об аде вернуло его к современным событиям во Флоренции. Сильное томление Кьяккерино свидетельствовало о том, что в нем скоро откроется новое хранилище информации.

― Что ты имеешь в виду? ― внезапно спросил Данте с таким воодушевлением, что оно передалось Кьяккерино.

Тот снова прервал свою работу, чтобы вернуться к более приятному делу.

― Хорошо… ― сказал он испуганно. ― Вы говорили о собственном аде и…

― Я знаю, о чем говорил, ― перебил Данте, желая скрыть свое раздражение, ― но ты говорил об аде во Флоренции.

― Да, ― пробормотал слуга, который смотрел на гостя пораженно и с видом, свидетельствовавшим, что он будет говорить о том, в чем мало разбирается. ― Хорошо… я имею в виду то, что произошло, когда…

В этот важный момент в дверь трижды постучали, громко и сильно, так что оба собеседника подскочили на месте, а старый слуга тут же замолчал.

Глава 28

Дверь открылась, и в комнату с уверенным и суровым видом заглянул мужчина. Он пристально посмотрел на Данте и с уважением поклонился, учтиво обратившись к нему:

― Простите меня, мессер Бенедетто.

Данте странно было слышать свое фальшивое имя, он еще не привык к нему. Поэт решил, что этот новый посетитель тоже слуга, но занимающий более высокое положение, чем Кьяккерино. Последний внезапно начал яростно выбивать одеяло. Потом тот, который только что появился, направился к старому слуге.

― Так вот где ты спрятался, чертов Кьяккерино! Как ты смеешь надоедать гостям графа? Оставь в покое эту палку, пока я не сломал ее об твою поясницу, займись своими прямыми обязанностями!

Данте понял, что заставило слугу бездельничать в его комнате и почему он так просил разрешения остаться здесь. Кьяккерино был старым, закаленным в тысяче столкновений слугой и, без сомнения, приобрел своеобразную привычку избегать более сложных заданий, пряча свои больные кости где-нибудь подальше. Взглянув на него, поэт заметил страх в близоруких глазах Кьяккерино и, чувствуя к нему симпатию и желая послушать остальные его измышления, поэт решил протянуть ему руку помощи.

― Прости, ― вмешался он, обращаясь к вошедшему. ― Это моя вина, а не Кьяккерино. Я задержал его, заставив слушать мою болтовню. Все в порядке, ты можешь идти.

― Но… ― слабо попытался протестовать тот.

― Спасибо, ― резко перебил его Данте с видимым нетерпением. ― Ты можешь идти.

Вошедший отвесил новый поклон, демонстрируя уважение и подчинение.