— Энни Лейбовиц?

— Именно.

— Тоже ваша подруга?

— Ну да, мы с Энни знакомы уже много лет. Она мне сказала, что, если они с Зонтагом не вернутся в Сараево от «Вэнити фэр», она посоветует Грейдону послать меня.

Зонтаг… Грейдон… Гари Саммерс, чья последняя выставка состоялась в такой достославной галерее, как ресторан «Граппа» на Адамс-авеню в Нью-Кройдоне, умудрился привлечь внимание американских интеллектуалов, не говоря уж о редакторе «Вэнити фэр».

— Так что тогда сказал вам Ричард? — спросил я.

— Папа! — вмешался Адам, дергая меня за руку. — Хочу жареной картошки.

— Нам надо идти, — добавила Бет.

— Все еще снимаете? — спросил Гари.

— Когда есть время.

— Купили что-нибудь новое и сногсшибательное?

— «Кэнон EOS-І», — ответил я.

— Слышал, что эта камера очень хороша для военных репортажей. — Широкая ухмылка. — Вы сегодня к Хартли идете?

Я кивнул.

— Тогда еще увидимся, — сказал Гари и отошел.

Прошло минут пятнадцать, а я все еще кипел.

— Нет, только подумай, какая задница! — сказал я, потягивая пиво в ресторане.

— Следи за языком, Бен.

— Когда я на прошлой неделе видел Аведона… Лейбовиц предложила «Вэнити фэр» послать меня в Сараево. Только «Вэнити фэр» этого придурка на Кони-Айленд не пошлет.

— Почему ты так злишься? — спросила Бет.

— Потому что он ничтожество, которое сыпет именами.

— Подумаешь. Он всегда был таким. Ты это знаешь, так что с какого перепугу ты так вызверился?

— Я не вызверился. Я просто ненавижу этого самодовольного ублюдка.

— Тебе не нравится, что он говорит об известных людях.

— А тебе?

— Тоже. Но это же чушь. Я так это и воспринимаю.

— Как именно?

— Не знаю. Может быть, он так защищается. Отбрось в сторону эту тупую браваду, и останется парень, который все еще пытается чего-то добиться в фотографии. Может быть, у него ничего не получается… Но он, по крайней мере, пытается.

Ничего себе.

— Премного благодарен.

— Я вовсе на тебя не намекала.

— Ну, разумеется, — обиженно сказал я.

— Почему ты постоянно нарываешься на ссору?..

— Я вовсе не нарываюсь…

— …и все, что я ни скажу, относить на свой счет?

— Во всяком случае, я не пытаюсь вонзить в тебя нож и…

— Ты чертовски тонкокожий.

— Говорит великий романист.

Бет поморщилась, будто получила пощечину.

— Извини, — тут же сказал я.

На ее глазах показались слезы.

— Бет… — Я потянулся к ее руке. Она отдернула руку, тупо уставившись в стол. Я почувствовал себя самым последним дерьмом на земле.

— Мама плачет, — сообщил Адам.

— Мама в порядке, — сказала Бет, вытирая глаза.

Я попросил, чтобы принесли чек.

По дороге домой в машине царило молчание. В дом вошли тоже молча. Мои очередные извинения тоже натолкнулись на молчание. Молчание, когда я заявил, что спущусь вниз, в свою темную комнату, пока Адам с упоением смотрит «Маугли» в тридцать второй раз за неделю.

Молчание.