— Нет, я как раз занят тем, что работаю над этим. Ты знаешь, когда эти ребята стреляли в меня, я думал о тебе.

— Здорово, Бад. Я очень рада это слышать.

— Скоро, Холли, скоро, я клянусь тебе. Он повесил трубку и встал. Прошелся по пустому дому, чувствуя, как при каждом шаге в теле отдается боль. Он выглянул в окно, посмотрел на машину OSBI с двумя антеннами и двумя увальнями внутри. Опять в его жизни не сходятся концы с концами, снова он слишком возбужден, чтобы спать, и слишком слаб, чтобы куда-то ехать и что-нибудь предпринимать. Он спустился вниз и включил телевизор. Передавали шестичасовые известия. Бад посмотрел, не покажут ли чего-нибудь новенького о Лэймаре.

О Лэймаре не показали ничего. Самой главной новостью сегодня стал культ Лэймара. Опять испоганили стены школы.

Кто-то огромными буквами написал на белой кирпичной стене спортивного зала: «ОДЕЛЛ ЗЛОДЕЙСКИ УБИТ». Рядом с этой надписью была другая: «ЛЭЙМАР ЕЩЕ ВЕРНЕТСЯ».

С горем, которое он испытывал, было сложнее. За свои тридцать восемь лет привычный к насилию Лэймар ни разу не испытывал настоящего горя. Его отца убили, когда до рождения Лэймара оставалось еще четыре месяца, так что по этому поводу он не испытал горечи утраты. Имелась еще мать — блеклая и болезненная женщина, в которой не было ничего от самостоятельной личности. Она сдала маленького Лэймара на руки теткам и двоюродным сестрам и не особенно о нем беспокоилась. Он пребывал в интернате, когда она умерла смертью пьяной забулдыги в какой-то канаве вместе с каким-то пьянчугой. Когда она умерла, он не почувствовал ничего, даже намека на одиночество. Во время смерти мамы Оделла Камиллы они с Оделлом отбывали восемнадцать месяцев за убийство со смягчающими вину обстоятельствами. Вот тогда он испытал боль. Она была самая лучшая женщина, какую он когда-либо знал, добрая и мягкая, она очень любила своего малышку Оделла, но не настолько сильно, чтобы остановить изверга-мужа, который связывал Оделла цепью и бил его ремнем, на котором правят бритвы. Лэймар разобрался с ним сам. Но та боль была, как мимолетный холод, который обжег сердце изнутри и прошел. Боль пришла и ушла навсегда, не оставив после себя никакого следа.

Но вот теперь Оделл. Лэймар думал, что эта утрата никогда не оставит его в покое. Боль не проходила. Она, как тяжкий груз, обременяла его душу. Боль приняла в его сознании облик толстого черного кота, который душил его, сдавливая грудь своими лапами. Лэймару даже пришла в голову бредовая мысль, что если он ляжет на спину и уснет, то кот убьет его. Он представлял себе кота мелко и часто дышащим, с белой отметиной между желтыми блюдцеобразными глазами, которые не мигая смотрели на него застывшим безразличным взглядом. Но кот жаждал его смерти. Как-нибудь ночью он заползет на грудь Лэймара, удобно расположится там, мягкий и пушистый, но за ночь он разбухнет и будет становиться все тяжелее и тяжелее, своими огромными лапами он лишит Лэймара воздуха, ему станет нечем дышать, но к этому моменту кот станет весом в добрую тонну, а его мех жестким, как рашпиль, и он вдавит Лэймара в подушки и будет давить, пока окончательно не задушит.

— Проклятый кот, — говорил Лэймар, Из страха перед котом он перестал спать, а по ночам бродил по ферме, мерил шагами окрестные холмы и прерию, шатался, как медведь, среди кряжистых деревьев, которые протягивали к небу узловатые руки, словно грозились в слепой ярости сорвать луну с небосвода. Иногда он забредал на пастбища соседей-фермеров и, как сомнамбула, бродил среди коров, которые скоро привыкли к его присутствию.

Во время своих ночных прогулок Лэймар пытался вызвать в воображении образ Оделла, как будто таким способом он мог вывести бедного мальчика из его одинокой и холодной могилы.